Книга Под знаменем Сокола, страница 111 – Оксана Токарева

— Все, спекся твой ромей! — со злорадным торжеством сообщила подруге Войнега. — Понял своей ученой башкой, что плетью обуха не перешибить, а безродному с князем не поспорить. За работу, холопина упрямый, взялся!

«Какой он тебе холоп!» — хотела в негодовании возразить равнявшей всех по себе злой охальнице княжна. Много бы поспорил ее хваленый Ратьша, кабы его голодом да холодом морили, в бочку со стоялой водой макали, не давая вздохнуть, к двум лошадям на растяжку привязывали. Впрочем, говорят, Хельгисон выдержал и не такие испытания. Но ведь Анастасий, хоть и владел мечом, не проходил сурового воинского посвящения. Вот только смотреть, как он, сломленный и согбенный, словно лесной зверь на цепи возле миски с помоями, у вонючих чанов корпеет, у Всеславы не хватало сил.

Уж лучше бы ее хазары с собой увезли! Иегуда бен Моисей как-то обмолвился, что его сын уже летом может быть избран каганом. Всеслава представила себе освещенное внутренним светом лицо юного поэта, нежное пение струн его саза. Пожалуй, она смогла бы Давида полюбить. Не той горячей, безоглядной любовью, которую питала к его непризнанному брату, но той, которая рождается из взаимного уважения и прожитых рядом лет. Но тархан был кровно заинтересован в том, чтобы в земле вятичей как можно скорее вокняжился ставленник каганата Ратьша, а его сын, еслии видел девичий силуэт в окне светелки, был слишком деликатен, чтобы вдаваться в расспросы.

— Всеславушка, счастье-то какое! Мстиславич сказал, что двойную свадьбу сыграет!

Глаза Войнеги сияли, щеки полыхали спелой калиной.

— Кику мне жемчужную примерял, обещал в княжий терем меньшицею взять! Ох, и заживем! Я тебе как прежде прислуживать стану, и за детьми присмотрю, и за хозяйством! Ты только Ратьшу не бойся! Он, может, с виду и грозный, но как обнимет, себя забудешь!

Беспутная поляница и в прежние дни несказанно докучала Всеславе, когда по нескольку раз на дню принималась с поистине детским бесстыдством описывать новые для нее ощущения или рассыпаться в восторгах по поводу мужских достоинств Мстиславича. В свете приближающегося страшного для бедной княжны дня эти разговоры вызывали у девушки устойчивое отвращение. А уж на щедро расшитую золотом и каменьями кику, которую приготовил для светлейшей пленницы Ратьша, и вовсе смотреть не хотелось, будто та, как в песне поется, и в самом деле волочилась по болотной грязи.

Всеслава вспомнила, как отдавали новгородскую боярышню. Хотя у словен, особенно на девичнике, невесте полагается почти постоянно голосить да причитать, чтобы не обидеть родню и пращуров неуместной радостью по поводу расставания с отчим домом, из синих глаз Муравушки настоящие слезы полились только, когда вспомнила о батюшке с матушкой, не доживших до этого счастливого дня. Не имея более близкой подруги, боярышня подарила Всеславе свою красоту — ленту из девичьей косы, на счастье, чтобы за милого пойти. Тогда мыслилось, этот день уже недалек.

Нынче Всеслава плакала над долгой косой по нескольку раз на дню — ведь обрежет окаянный Мстиславич, в доказательство родства вместо дорогого вена брату повезет, бесстыжий! Чтоб его там вздернули, как собирались, на высокой осине! Так ведь не вздернут! Очесок и Костомол, тайком ходившие в Корьдно, принесли весть от нарочитых — поддержат вятшие мужи сына Мстислава. Хорошо если брату Ждамиру позволят сохранить княжую шапку и голову под ней. Бедному князю теперь лишь на успех Святослава и его воев уповать приходится. Только Всеславе теперь все равно: победят руссы или в степи костьми полягут. Ей что к немилому Ратьше на ложе, что на погребальный костер. А что до красоты, то пусть пропадает: не Войнегеже ее отдавать! Ах, Неждан, Нежданушка, лада любимый, не сумел ты отыскать в дебрях мещерских свою голубку, а теперь уж поздно!