Книга Под знаменем Сокола, страница 110 – Оксана Токарева

Через миг они слились воедино и застыли посреди двора, точно обращенные в камень взглядом крылатого, одетого змеями чудища из ромейской басни. Впрочем, не совсем так. Камни при всей своей тяжести хранили покой и стремились к покою. Сошедшиеся в смертельной схватке человек и зверь излучали чудовищную, мучительно ищущую выхода и не находящую его силу. Всеслава почти ощущала, как содрогались от гнета тяжелые кости, натягивались до предела жилы, бугрились сведенные в чудовищном напряжении мышцы, стучала в виски горячая кровь, темнело в глазах и прерывалось дыхание, без остатка отданное борьбе.

Но если Озорником руководила только жажда жизни, присущая всему, что дышит и движется, то тархана побуждали еще и иные чувства. Не только уязвленная гордость, тоска начинающего стареть и не желающего с этим смириться тела и безысходная боль родителя, не ведающего, как еще умолить богов, чтобы они вернули здоровье его ребенку, придавали силы могучим его рукам, все крепче сжимавшим мохнатый загривок. Посланник великого каганата, он должен был доказать этим северным варварам, что невидимый Бог хазар еще не оставил заступничеством свою землю, и, если каганат все-таки выстоит под натиском руссов, данникам следует знать, за кем сила и власть.

И потому в какой-то миг Озорник захрипел и начал задыхаться. Его лапы судорожно молотили тархана по спине, соскальзывая с чешуи доспеха, а Иегуда бен Моисей яростно и настойчиво продолжал усиливать захват. Затрещали ломающиеся кости, и Озорник медленно начал оседать.

Хазары и кромешники в один голос восторженно возопили, восхваляя Иегуду бен Моисея, уважительно закивали воины, которым довелось только что скрестить с ниммеч, и вытер испарину со лба Ратьша, заодно прикидывая, а сам бы он так смог? И только дед Молодило и скоморохи, стоя в стороне, смотрели не на тархана, а на Озорника.

Их мохнатый товарищ прожил свою жизнь, и конец ее оказался не так уж плох. Да, не будет больше для него ночевок под теплым кровом и медовых пирожков, преданного поводыря, добывавшего ему пропитание, и заботливых друзей. Но вместе с тем не будет и оглушающего рева толпы, улюлюканья мальчишек, безнаказанно кидавших в него камни, ярмарочных забулдыг, докучающих ему своим братанием, и подгулявших нарочитых. Батюшка Велес примет косолапого под сводами Мирового Древа, а Великая Матерь Жива сошьет ему к зиме новую шубку и вдохнет его душу в новорожденного медвежонка. Только как теперь им жить без него? И кто заплатит за обиду игреца!

Вскоре после отъезда хазар Ратьша велел Всеславе готовиться к свадьбе.

— Да неужели ты думаешь, мой брат согласится признать этот брак? Ты разве забыл, что ты нынче вне закона?!

— Ошибаешься, милая! После ухода руссов в земле вятичей я теперь закон! А брат твой пусть благодарит меня за то, что ему ворота дегтем пока не измазали!

Вот и весь разговор, и как жить дальше — неведомо.

В прежние дни она еще могла бы излить кручину-горе другу Анастасию: внук священника, он всегда умел найти слова утешения. Но в последние дни ромей даже для перевязки к ней не приходил. День-деньской громыхал цепью в кузнице и возле нее, где в заполненной прелыми листьями, золой, навозом и, кажется, даже нечистотами зловонной яме прела, набухала под гнетом его горючая смесь. Еще одно зелье кипело на огне в котле, распространявшем густой запах перегара. Всеслава видела стеклянную трубку, по которой сочилась мутноватая бесцветная жидкость.