Книга К морю Хвалисскому, страница 44 – Оксана Токарева

Он замолчал, переводя дух и придумывая, что бы еще такое сказать, но, в конце концов, только пригрозил:

– В следующий раз, коли такое увижу, поставлю вместо мачты тебя самого!

Хотя ватажники глядели хмуро, немало раздосадованные тем, что по Твердятиной милости им ближайшие полдня придется надсаживать пупы, стоя по грудь в студеной воде и увязая по колено в иле, последнее замечание было встречено взрывом хохота. В самом деле, мачта из Твердяты вышла бы отменная: в тумане или сумерках его частенько принимали за торчащую кверху оглоблю или охлупень. Да и рубашка на нем вечно висела, точно парус в безветрие.

Быстренько уловив настроение товарищей, неунывающий молодец потупил голову еще ниже и жалобным голосом протянул:

– Да куда же меня ставить-то! Ветер дунет – точно переломит!

И для вящей убедительности он согнулся крючком, показывая, как это произойдет.

Пошутили, посмеялись и принялись за работу. Попотеть пришлось. Ладья основательно села на брюхо. К тому же прав ило зацепилось за какое-то перекореженное бревно, из тех, что в светлый день Коляды бросают в костер, как олицетворение извечного человеческого врага – Крылатого Змея.

– Давай дружно! Давай сильно! – подбадривали друг друга, объединяя усилие, ватажники.

Пар шел от взмыленных спин, вздувались от напряжения на лбу жилы, и опять от Лютобора было больше толку, чем от иных троих, а повеселевший Твердята в перерывах между толчками не в лад голосил:

– Чтобы шла ладья ходче, надо кормщика по шее! – сторицей воздавая дядьке Нежиловцу за всех тупиц, ослов и дармоедов.

В это время из-за поворота выкатилась непомерно пузатая, поперек себя шире, нагруженная по самую мачту ладья, оказавшаяся ничем иным, как Маловым насадом.

– Гляньте-ка! – закричал один из Маловых людей, парень с красивым именем Милонег, которого из-за чрезмерно длинных резцов и немного косящих глаз чаще называли Зайцем. – Велес-Ящер ромейских выкормышей в полон забрал!

– Поделом им! – намеренно обдавая и без тогомокрых насквозь работников брызгами от весла, отозвался другой муж, прозывавшийся Третьяком. – Небось, жадобы, не подумали реку покормить, Хозяина вод задобрить – он их и не пускает! Не будет им, видать, пути!

– Да и какой им будет путь, когда они с собой ромейскую ведьму прихватили! – надменно оттопырив покрытую юношеским пухом губу и задрав кверху курносый нос, проговорил Малов Соколик. – Разве Велес ее пропустит? Вот только если захочет в женки взять!

Дружина Вышаты Сытенича оставила поношение без ответа, только Твердята погрозил удаляющейся ладье кулаком и во всю глотку проорал:

– Утонула крыса в крынке, приходил кот на поминки!

Тороп меж тем подумал, что, по крайней мере, один человек на боярской ладье позаботился о приношении Хозяину вод. И хотя его гречневая лепешка не шла ни в какое сравнение с ежегодной лептой богатых новгородских купцов – вороным конем и корчагой меда, которых обычно спускали под лед Ильменя, он полагал, что Матушке Реке было не за что особенно на боярина и его чадь гневаться. Вышата Сытенич всегда ведь по Правде поступал. А вода ох как это ценит. Ей самой, голубушке, наряду со Сварожичем Огнем сила дана великая перед богами свидетельствовать, Правду защищать. Еще посмотрим, как она Малову ладью пронесет. Горе горем, а на суде вышел Мал со всех сторон неправ.