Книга К морю Хвалисскому, страница 232 – Оксана Токарева

Не слаще приходилось и Воавр. Хотя покойный Вышата Сытенич и благословил их брак с Тальцом, вено так и осталось неуплачено. Боярин сказал тогда, что толку из укладки в укладку добро таскать, все равно в одномтрюме до Новгорода храниться будет. Вот за эту безделицу Белен зацепился, точно клещ за собачье ухо. Раз не плачен выкуп, стало быть, брака и нет. Не выкупленная раба, она рабой хозяйской и остается. Не Тальцу же в холопы идти! А стоило Воавр лишний раз на венчанного мужа ласково поглядеть, Белен начинал стращать ее хазарским невольничьим торгом. Ну что тут делать будешь?

— Вот, паскуда! — не выдержал как-то Талец, глядя, как по-хозяйски бесцеремонно и деловито лапает Белен его корелинку. — Встретить бы наедине где-нибудь да поговорить по душам.

— Что ты! Что ты! — едва ли не зажал ему рот единственной уцелевшей рукой Путша. — Молчи! А то хуже будет!

— Куда уж хуже? — поинтересовался, отрываясь на миг от работы, чистивший палубные доски до зеркального блеска Тороп.

— Ну не знаю, — глаза у Путши сделались совсем тоскливые. — Вот довезет до хазарского града да там и бросит! Помните, как он про новую дружину вещал?

— И что с того? — не понял товарища Талец. — Нет, что ли, в Итиле других вождей? Тот же Мал нас в дружину с радостью возьмет. Да и иных купцов с Руси там хватает.

— Тебя-то может и возьмет, — тяжело вздохнул Путша. — А мне куда теперь, убогому, идти? Разве что милостыни Христа ради у добрых людей просить. Белен Твердич уже сейчас, когда ем, кажись, в рот заглядывает, кусочки считает!

Бедный гридень еще раз вздохнул, и в его глазах появились слезы.

— Я вот иногда думаю даже, уж лучше бы мне вместе с боярином и ребятами на берегу Итиля в землю лечь или сгинуть без вести, как Твердята, чтобы обузой никому не быть!

Хотя в Путше сейчас говорили болезнь и страх перед грядущим, какой-то частичкой души Тороп с ним был согласен. Кабы его тоже срубил Эйнар Волк, растоптали конями эль арсии или всадники великого Кури, он бы, верно, не гнул бы спину на ненавистного Белена, а пировал бы в запредельном чертоге с другими храбрецами.

Однако едва подобные мысли забирались к мерянину в голову, им в ответ звучал негромкий, но твердый голос. Быть не может, что вещие норны хранили его от бед, ведя сквозь битвы и бури по пути в Итиль, если в этом не имелся какой-то скрытый, но значимый смысл. Знать, не выпрядена еще до конца кудель его судьбы, знать, не все звенья цепи его жизни выковал великий кузнец. Икто может сказать, какую долю предрекли для него бессмертные боги и предначертало Провиденье?

Звучать этот голос чаще и настойчивее заставила одна встреча, произошедшая недалеко от волока на Дон, почти на подходе к хазарскому граду. Во время одной из ночевок новгородцы повстречали ладью возвращавшихся домой из Итиля полян. Их вождь, Стойгнев Невзорович, оказался старым знакомцем упокоившегося с другими храбрецами в кургане гостя Улеба. Он сразу же узнал Улебовых людей и, несмотря на то, что Белен назвал цену едва не вдвое большую той, которую заплатил Куре Вышата Сытенич, и ни за что не хотел ее сбавлять, после долгого торга и препирательств выкупил их.

Пока шел торг, Тороп как обычно сновал туда-сюда по берегу, собирая к ужину разную снедь. Когда разгорелся костер, он смог лучше приглядеться к киянину и сразу же его узнал: этот человек купил у Фрилейфа мать. Тороп пал в ноги к дядьке Нежиловцу: расспросить купца о судьбе невольницы горемычной. Мысли о том, чтобы проситься с Улебовыми людьми к Стойгневу, не возникало, понимал, что Белен ни за какое серебро не отпустит.