Книга К морю Хвалисскому, страница 199 – Оксана Токарева

– Что это с ним? – толкнул товарищей в бок Путша. – Нешто последние мозги обронил?

– Ну да, – хмыкнул Твердята. – И потому перенесся по воздуху на расстояние, равное двум неделям ходу. Ты забыл, что Эйнар поднимается к нам навстречу из Итиля? А эти – с Булгарской стороны идут!

– Ну что вы болтаете пустое, – недовольно покачал головой Талец. – Вы разве не видите – это же совсем другой человек!

И точно, когда Эйнар подошел ближе, оказалось, Талец прав. В движениях незнакомца начисто отсутствовало присущее Волку беспокойство, они были исполнены величайшего достоинства, которому не служило помехой даже убогое одеяние чернеца. Глаза светились такой же теплотой и всепрощающим терпением, как глаза отца Леонида или покойного отца Луки, и это несмотря на то, что этот служитель Господа казался моложе своих почтенных собратьев не менее, чем на четверть века.

И от монаха, и от воительницы не укрылось замешательство новых союзников.

– Вы где-то видели похожего человека? – спросила Белая Валькирия, и ее глаза загорелись сумасшедшей надеждой.

Лютобор красочно, как он умел, без утайки, воздавая должное и сверх того мастерству противника, поведал о поединке с Волком. Леди Агнесс и все ее спутники слушали, затаив дыхание. Когда русс замолчал, чернец задумчиво взъерошил короткие волосы надо лбом.

– Ты сказал, что этот человек называет Гудмунда сэконунга своим отцом?

Лютобор кивнул.

Черты лица воительницы исказил гнев, из груди вырвался звериный вопль:

– Я не верю тебе! – воскликнула она, с кулаками набрасываясь на русса. – Ты либо лжешь, либо заблуждаешься!

Лютобор, понятно, не стал ни драться, ни возражать. Он просто поймал безумную от горя деву за запястья и сгреб в охапку, предоставив ей бессильно биться в железных тисках его могучих рук.

– Не суди ее строго, – извиняющимся тоном проговорилчернец, которого, как позже выяснилось, звали брат Ансельм. – Человек, с которым ты сражался, – мой брат и ее нареченный жених, а Гудмунд сэконунг и его сын – негодяи, повинные в том, что мы пять лет оплакиваем дорогого нам человека, как покойника. Впрочем, я думаю, Агнесс, моя невестка, лучше сама вам все расскажет.

***

Поскольку рассказ Белой Валькирии захотели услышать абсолютно все, его пришлось отложить на время. Следовало закончить переправу родичей Соната-пастуха, а также позаботиться, как о новых гостях, так и об их морских конях, как жители степи именовали корабли.

Ближе к вечеру в ханский шатер набилось столько народу, что его войлочные стены снаружи напоминали мех, наполненный либо молодым, играющим вином, либо еще не перебродившим кумысом. Все равно, всем желающим места не хватило, и они толпились снаружи, жадно ловя каждое слово, которое им передавали их более удачливые товарищи и сородичи.

Оказавшись в кругу друзей, леди Агнесс на время освободилась от бремени тяжелой кольчуги, облачившись в одеяние, более приличествующее ее полу. Белое траурное платье с широкими рукавами красиво облегало ее стройный стан, распущенные по обычаю ее земли светлые волосы скреплял серебряный обруч – знак достоинства вождя и главы рода. Других украшений, кроме обручального перстня, оплакивающая жениха дева не носила, да они были и ни к чему. Так же, как и новгородская боярышня, Свонильда, Белая Валькирия, невольно приковывала к себе взгляд.