Онлайн книга «Дочь Водяного»
|
— Арысь! Арысь! Арысь-поле! Дитя кричит, Дитя кричит, пить-есть хочет. Арысь-поле По болоту, петляя между проток и перепрыгивая с кочки на кочку, пробиралась рысь. Великолепно приспособленные для прыжков задние лапы с легкостью и завораживающей грацией переносили поджарое гибкое тело через протоки. Усы настороженно топорщились, ноздри трепетали, втягивая воздух, а треугольные уши с кисточками внимательно поворачивались из стороны в сторону, слушая доносящийся все отчетливей женский голос. — Арысь-поле! Дитя кричит, Дитя кричит, пить-есть хочет. Сколько Михаил ни напрягал память, значение этой странной формулы он вспомнить не мог. Впрочем, вряд ли за ней прятался какой-то скрытый смысл, поскольку возглас вскоре прервался громким плачем голодного младенца. Услышав этот отчаянный зов, который редко когда себе позволяют маленькие звереныши, рысь сначала остановилась, как вкопанная, облизывая языком ноздри, видимо, узнавая запах, а потом перешла на бег, и вскоре ее пестрый рыжеватый мех в осеннем лесу сделался неразличимым. Насколько Михаил разглядел, это была самка, и ее соски набухли молоком, явно предназначенным для неведомого дитяти. Хотя сородичей пестрой красавицы уважительно именовали не иначе, как зверь лютый, распространяя это определение и на барсов, и на дальневосточного леопарда, рысь издревле считалась на Руси покровительницей материнства. Враждебности в ней Михаил не ощущал, разве что не мог понять, откуда здесь, в чертогах предков, где и букашек-таракашек не отыщешь, взялся живой зверь. Да и зверь ли вообще? В краткий миг, когда рысь, пробегая мимо, обернулась и настороженно глянула на Михаила, он различил на мохнатой звериной морде совершенно человеческие, наполненные болью и страхом глаза. А еще неподдельная горечь напополам с надеждой слышалась в голосе той, которая свой странный зов перемежала с пестованием дитяти. И уж совершенно натурально звучал младенческий плач. Вот по этому-то ориентиру Михаил и направил свои стопы, стараясь по возможности идти также по следу рыси. Благо топкая почва даже в неровном предзакатном свете хранила отпечатки мягких кошачьих лап, а кое-где на колючих кустах остались небольшие клочки шерсти. Он прошел, кажется, меньше километра, когда земля стала значительно суше и тверже, а хилый березняк и гнилой осинник сменились зарослямиорешника и ольхи, росшей около выбегающего из болота, но уже чистого, хотя и неглубокого ручья. На одном берегу с Михаилом, полускрытая ольшаником, застыла в нерешительности рысь, на другом, глядя на нее с мольбой и надеждой, стояла не старая на вид женщина с собранными в пучок волосами в строгой юбке, блузке с бантом и явно неподходящих для похода по лесу туфлях-лодочках. На руках она держала красного от воплей младенца, да и сама уже охрипла, бесконечно посылая свой странный зов: — Арысь-поле! Дитя кричит, Дитя кричит, пить-есть хочет. Михаил догадался, что эта сцена повторяется уже не первый раз. Почему-то пестрая рысь, которая до этого, не задумываясь, сигала черед трех-четырехметровые протоки, только брезгливо отряхивая намоченные лапки, теперь не могла преодолеть узкий неглубокий ручей. Бедный младенец, который до этого ненадолго затих, временами издавая жалобное поскуливание, снова зашелся плачем, и рысь решилась. Но едва она сделала шаг в сторону ручья, как из толщи воды песка к ней, ощерившись десятком жадных пастей, когтистых лап, склизких щупалец и жвал, взметнулось нечто страшное и бесформенное, издающее отвратительный запах гнили. Примерно так смердели и выглядели пытавшиеся забрать со стационара Лану и нападавшие на Леву порождения Нави. |