Книга Дочь Водяного, страница 106 – Оксана Токарева

Михаил еще раз глянул на хрустящих ветками мамонтов, вспомнил коз и коров, которых видел в загонах на пастбищах у городских стен, сопоставил с Запретным лесом, где обитала лишь нежить, и обратился к духам за разъяснениями.

«Лошади и другие питомцы не всегда хотят возвращаться снова мытариться в Явь или, как мамонты Аркаима, идти пастись на поля и в сады Ирия и остаются со своими хозяевами, — поспешил удовлетворить его любопытство Семаргл. — В Славь-то в основном попадают люди добрые и совестливые, которые о домашней скотине заботятся, как о членах семьи».

«А коровы, свиньи, куры? — глядя по сторонам и вспоминая виденную по дороге сюда живность, уточнил Михаил. — Их, что же, не едят?»

«Еще как едят. Разве ты сам запах жаркого не чуешь? — по-кошачьи облизнулся Семаргл. — Они, как и все постройки или утварь, созданы из воспоминаний обитающих в Чертогах предков людей. Но ты, если что, не чинись. Готовят тут так же вкусно и сытно».

С едой, к сожалению, пришлось повременить. Расстояния внутри чертогов Предков оказались значительными. К месту назначения они прибыли уже на закате.

В Красной слободе, где жили родные Михаила, в основном обитали строители советской власти, которые пошли по пути научного атеизма, но при этом прожили жизнь в целом почти праведно и явно не заслужили ужасов Нави или забвения в Обители Беспамятных.

После диковинок Аркаима и архаичных изб и землянок Ярилина городища, где жили древние русы и славяне-язычники, двух-трехэтажные дома Красной слободы смотрелись обыденно и привычно. А украшенные ажурными наличниками фасады и резные деревянные ворота вызывали в памяти улицы сотен старинных городов, застывших в первой половине ушедшего века. Что же касалось жилища прадедов, то оно и вовсе отдаленно напоминало их деревенский дом на Мещере, только выглядело добротнее и намного просторнее. Все-таки оно дало приют нескольким поколениям семьи.

Хотя дед Сурай и дядьки Кочемас и Атямас, случалось, въезжали в освобожденные города на белом коне, впрочем, не брезгуяи лошадьми других мастей, появление праправнука на мамонте их впечатлило.

— Это что же, у вас в мире ученые сумели таких вывести? — поинтересовался дядька Кочемас, который в годы Гражданской был красным комиссаром, верил в образование и прогресс и к научным открытиям относился с трепетом.

— А одежа такая необычная зачем? — поинтересовался дед Сурай, который, по рассказам отца, очень не одобрял стиляг и прочих последователей детей цветов, называя их клоунами или цыганами. — Это что там у вас, мода такая?

Пришлось разочаровывать прадедов, объясняя про шаманское облачение.

— Иначе я бы живым сюда не прошел, — пояснил Михаил. — Меня к вам дед Овтай направил. Примете на постой?

— Как родного человека, да еще с той стороны, не принять, — улыбнулся дед Сурай.

— Ты-то с родителями нас навещаешь, — кивнул дядька Кочемас, имея в виду могилы на деревенском кладбище и в Москве, которые они и в самом деле содержали в порядке.

— И при жизни тоже не забывал, — добавил дядька Атямас.

Он был самым младшим из братьев, прожил достаточно долго и застал правнучатого племянника.

Михаил тоже хранил в памяти воспоминания о дряхлом дедушке, который берег скрюченные заработанным еще при переходе Сиваша ревматизмом ноги и потому ходил летом в валенках. Родители приносили ему продукты и помогали по хозяйству. В чертогах предков он вновь преобразился в лихого вихрастого краснофлотца со старой фотографии. А его братья и их жены выглядели почти ровесниками погибших на фронте во время Великой Отечественной детей.