Книга Царевна-лягушка для герпетолога, страница 136 – Оксана Токарева

Если я правильно поняла, добить меня и посмеяться над моей неудачей пожаловали Сирин и Алконост.

— А чего тут узнавать? — хмыкнула Сирин, все-таки смилостивившись надо мной и скомандовав моим мучителям остановиться. — И так известно, что это властителю Нави неймется.

— И ты, сестра, его маракушей брыдлым и межеумком назвала? — со смесью ужаса и восхищения глянула Алконост, и ее заливистый смех зазвенел мелодией челесты.

Я испытала непреодолимое желание броситься вперед и сбить с головы этой пернатой пустосмешки корону. Хорошо ей! Живет себе в горнем саду. Горя-злосчастья не знает. Акаково это: преодолеть все испытания в Слави, перейти по Калинову мосту реку Смородину, достигнуть заветного дуба — и лишь затем, чтобы увидеть погибель самых близких людей!

— А кто же он еще? — сурово отозвалась Сирин, продолжавшая зорко следить за мной. — Смердит от него хуже, чем от лежалой мертвечины, норов скверный, а ума только и хватает, чтобы каверзы всякие плести. Ишь чего удумал, воровку в сияющих перьях в наш сад подослать. Мы сейчас быстро ее на чистую воду выведем. А ну, касатики!

Она сделала знак зловредным птицам, и я поняла, что прямо сейчас бездарно погибну в этом дивном саду без вести и надежды.

— Не трогайте мою внученьку! — проговорил еще один властный голос, и жесткие клювы, готовые выдрать у меня все оперенье и продолжать долбить, пока не умру, убрались. — Последняя она в нашем роду осталась. Кому наследство станем передавать?

Хотя мои глаза застилала обморочная пелена, я разглядела фигуру большой и очень красивой птицы в сияющем оперении. И хотя при жизни я ее видела только в человеческом обличии, я сразу узнала ее. Ее теплая вязаная шаль всегда напоминала мне крылья, морщинки, расходившиеся вокруг глаз, казались мелкими перышками, а строгая кичка на прибранной голове походила на белую корону.

— Бабушка! — подалась я вперед, почти упав в призывно раскрытые для меня такие родные объятья.

Когда мы обе приняли человеческий облик, я не заметила.

— Внученька моя бедная! — утешала меня бабушка, угощая наливными плодами и прикладывая к ссадинам добрые травы.

Я тихонько плакала, спрятав лицо в складках шали, вдыхала привычный аромат мыла, варенья и мяты. Хотелось выплакать все горести и никуда не уходить.

— Ну будет, будет, — гладила меня бабушка по голове, приводя в порядок растрепавшиеся волосы.

Она достала из своей прически гребень и принялась очень бережно, совсем не так, как мама утром перед школой, расчесывать меня, переплетая заново косу. Ссадины от клювов сторожевых жар-птиц уже почти не болели.

— А я тебе еще в детстве говорила, деточка, что воровать нехорошо, — назидательно кивала головой бабушка. — Тем более по приказу какого-то там дохлого мусорного короля.

— Он убил Ивана и обещал уничтожить Леву! — пожаловалась я, и слезы снова хлынули из глаз.

— Знаю, внученька,ох, все знаю! — прижала меня к себе бабушка. — Не по силам выбрали вы соперника! Ну так, а я в свое время, когда на кукурузнике без прикрытия вылетала фашистов бомбить, вообще выбирать не могла. Просто выполняла долг на совесть и вам завещала. Радовалась я за тебя, когда ты в нашу породу пошла. Не то что мать твоя бескрылая, за тетрадками да запятыми о полете мысли и поэзии забывшая. Как она только со своими придирками тебя не затюкала хуже здешних стражей? И музыка ей не такая, и дочь не эдакая.