Онлайн книга «Фонарь Джека. 31 история для темных вечеров»
|
Он говорит: «Маме это привезли откуда-то из Китая, говорят, помогает от всех болезней вообще. Ставил ее на ноги в считаные секунды». А мне хочется спросить: что же до конца не поставил? И при чем тут твоя мама? Но это какой-то дурнотный приступ, накрывает меня с головой прочнее пледа, и мне кажется, что я в нем захлебываюсь. На вкус он как переслащенный петрикор, как препарат железа. Я проваливаюсь. Тень медленно двигается с места, шаг за шагом, из своего угла, ближе ко мне. И когда она наклоняется, я могу различить ее шепот: «Год его рождения…» * * * За происходящим я наблюдаю будто со стороны, я в себе и одновременно в кинотеатре, мои глаза закрыты, но я все вижу. Я вижу потерянного Исаева и равнодушного доктора, который что-то строчит в своих бумажках. Он приходил к нам раньше и настаивал на госпитализации, а я так же упорно настаивала на отсутствии необходимости в ней, писала отказы. Он звал меня упрямицей, а после откровенно дурой. Я попросила его уйти: мне не хотелось никого видеть, не хотелось никого слышать. Мир был слишком яркий, слишком громкий. Их слова похожи на невнятное бормотание, это ручеек. «Время смерти… Решили оставить дома? Оповестите родных…» И мне это кажется абсолютной, возмутительной чушью. Я же прекрасно слышу. Я чувствую. Я понимаю, о чем вы говорите. Но когда я пытаюсь найти свой голос, шевельнуться, хотя бы открыть глаза – ничего не происходит. Тогда я нахожу ее внутренним взором. Она сидит у изголовья и расчесывает мои волосы, прядь становится тяжелее с каждым движением, с каждым движением – темнее. «Упрямица». * * * Обмытая и одетая лучше, чем когда-либо, я на столе, легкие набиты петрикором. Он в кресле, смотрит на меня. Молчит. Я не помню у него такого выражения лица, и я же здесь. Я же здесь. Я должна испытывать ужас, но его нет. Лишь оцепенение, которому нет конца. Мне удается выдавить единственный вздох, и он вздрагивает, бросается ко мне. – Жива?! Но его лицо тут же мрачнеет, а я больше не могу издать ни звука. Холодная рука зажимает мне рот, но он ее не видит. Ее никто не видит. Пахнет петрикором. * * * – Знаешь, – он говорит почти обиженно, – мне на каком-то этапе казалось, что ты – единственный человек, который меня понимает. Это обязательный пункт программы – оставлять меня, если у нас есть хоть какая-то связь? Я слышу серебристый, прохладный смех рядом. Он не принадлежит мне. Исаев вздрагивает, оборачивается ко мне, он будто злится: – Да брось дурачиться! Это просто несерьезно. Ты слышишь меня? Я его слышу. Серебристый смех звучит снова, и я жду, что он выбежит из комнаты, бросится прочь, от меня, от нас, он раздирает мне грудную клетку, а я все еще намертво – какая ирония – застряла в кинофильме в собственной голове. Я все вижу. Я все понимаю. Но меня здесь нет. * * * Посреди ночи мое тело приходит в движение. Оно делает вдох, оно принимает сидячее положение, и я вижу, как глаза у Исаева неистово расширяются. Вот теперь он, кажется, готов бежать. Но мои волосы падают на плечи – замечательный каштановый, я выше, чем себя помню, я понимаю это, только когда ноги касаются земли. Но меня нет. Я в кинотеатре, глубоко внутри своей головы. Его год рождения – 1997-й, это самый лучший год. Год, когда он родился. Он родился раньше срока, и я столько времени провела около кюветы. |