Книга Фонарь Джека. 31 история для темных вечеров, страница 197 – Александра Рау, Анна Щучкина, Анхель Блэк, и др.

– Ой, простите, пожалуйста! На пары опаздываю.

– Ничего, ничего, милая. Беги, – сердечно улыбнулась соседка и потянула застывшую на месте Принцессу за нежно-розовый поводок.

Собака не двинулась с места. Всегда приветливая, сохранившая и в преклонном возрасте обычную для своей породы игривость, Принцесса застыла на полусогнутых ногах, поджала хвост, вздыбила шерсть и утробно рычала, не сводя с Насти полных страха и ненависти глаз.

– Совсем стара стала, Принцесса? – удивилась Зоя Павловна. – Соседей не узнаешь?

Собака мелко дрожала, скалила зубы, а потом вдруг рванулась вперед, сколько хватило длины поводка. Настя чудом успела отскочить, челюсти Принцессы клацнули в каком-то сантиметре от ее щиколотки. Зоя Павловна запричитала, принялась ругать собаку, но та будто не слышала хозяйки, рвалась с поводка, заходилась злобным, громким до хрипоты лаем. Настя неловко попятилась, пробормотала что-то вежливо-неразборчивое, что могло бы с натяжкой сойти за прощание, и поскорей зашагала обратно к дому, торопясь убраться подальше от спятившей Принцессы. Но сюрпризы городской фауны на этом не закончились.

Не успела Настя отойти и на десяток шагов, как услышала короткий свист крыльев над головой. Обернулась и едва успела пригнуться – прямо на нее пикировал голубь. Острые коготки царапнули руку. Птица пронеслась мимо, но тут же развернулась, взмыла вверх, заходя на новый круг. Настя оглянулась и замерла от ужаса. Со всех сторон, со всех окрестных деревьев и крыш поднимались на крыло птицы: голуби, воробьи, синицы, вороны – разнокалиберные пернатые снаряды, нацеленные, сомнений не было, на нее одну. Настя прикрыла голову руками и побежала через двор к подъезду. Шум многочисленных крыльев настиг ее на середине пути, обрушился ураганом перьев, клювов и когтей, оглушил писком и карканьем. Она бежала, спотыкаясь, вслепую, подвывая в голос от боли и невыразимого животного ужаса. Настя ввалилась в тамбур. Хлопнула за спиной дверь, отсекая птичий гомон и хлопанье крыльев. Несколько мелких пичуг, не успев сообразить, что к чему, ударились с лету в стену и упали бездыханными, остальные, потеряв ее из виду, тут же утратили всякую враждебность, покружили немного над двором, будто в растерянности, и разлетелись по своим птичьим делам. Настя бессильно сползла по стенке на пол, запустила окровавленные пальцы в растрепанные, полные пуха и перьев волосы и тихонько, будто раненое животное, заскулила.

Кто-то из соседей позвал «мать», та – в лице ни кровинки – слетела вниз в одной пижаме, подхватила Настю под руку, потянула «домой». Но та вырвалась, сама от себя не ожидала такой силы и ярости, закричала, чтобы не смели ее трогать, что все вокруг ненастоящее. И что все они, неловко столпившиеся на лестничных площадках, не те, кем хотят казаться, требовала отстать, отпустить ее к настоящей маме, в настоящую жизнь. Минут через десять подоспела скорая. Увидев невозмутимых крепких санитаров, Настя сникла, замолчала, только всхлипывала тоненько, по-детски.

Разговор с врачом вышел короткий и скомканный. Вердикт прозвучал как приговор – госпитализация. Не прошло и часа, как Настя оказалась в приемном отделении. Женщина, которая считала себя ее матерью, тоже была здесь, заплаканная и осунувшаяся. А потом ушла и она. Настя осталась один на один с паникой.