Книга Искусственные ужасы, страница 244 – Борис Хантаев, Ольга Кочешева

Самому Павлу споры давались всё тяжелей, он чувствовал себя ужасно и практически перестал самостоятельно ходить по дому, в зеркало он уже давно не заглядывал, чтобы лишний раз не расстраиваться. Сколько ему сейчас было лет? Он не знал, перестал считать такие быстрые дни. Возможно, девяносто, а может, уже и сто. Какая разница, если проклятье не остановить? Как-то он попросил Богдана поговорить с Ангелом по этому поводу, ведь надежда умирает последней. Богдан не принёс хороших новостей: Ангел сказал, что не знает способа победить проклятие, не сделав хуже. «Куда уж хуже?» – думал Павел. Также Ангел предупредил, что, если даже воспользоваться Мегиддонским кинжалом и украсть у кого-то жизнь, это даст лишь временный эффект,но приведёт к куда более ужасным последствиям. Ангел предостерёг, что тех, кто воспользовался кинжалом не по назначению, ждут такие муки после смерти, что проклятие, которое наслал Ибрагим, покажется детской забавой. Надежда умирает последней, но всё-таки умирает.

Богдан чаще других посещал их съёмную квартиру, ведь хотел поскорее закончить портрет. Если это всё-таки ловушка, тогда он подвергнет всех опасности; такие мысли всё чаще возникали у него в голове. Возможно, стоило поговорить об этом с Ангелом – тот знал гораздо больше их всех, вместе взятых. Однако Богдан закончил портрет. Конечно, он мог тут же его сжечь, ему уже доводилось таким заниматься однажды. Но если правда в том, что он сможет кого-то спасти? Не может же искусство приносить одну только боль. Богдан лёг спать, заранее зная, что увидит не просто сон.

Он снова оказался в парке. Было раннее утро, солнце только проснулось и не спеша поднималось, словно делая утреннюю разминку. Погода стояла удивительно тёплая; из клумб, приветствуя, выглядывали яркие золотистые головки бархатцев; шелестели от лёгкого ветерка молодые листья на деревьях; природа просыпалась, оживала и обещала прекрасный весенний денёк. Впереди виднелся мольберт, за которым сидела девушка. Богдан сделал к нему несколько шагов, но не успел дойти, потому что юная особа выскочила из-за мольберта и кинулась к нему. На этот раз не было ожогов, но Богдан сразу понял, что это Софья. Она выглядела такой же, какой он её запомнил. Её светлые волосы трепал шаловливый ветерок. На голове, словно диадема, красовался венок из небесно-голубых незабудок.

– Ты справился, смог нарисовать его портрет! – радостно воскликнула она, обнимая Богдана, а потом заглянула ему прямо в глаза. – Но давай сразу перейдём к делу. Кого ты хочешь спасти?

– Я хочу спасти вас обеих, – искренне ответил Богдан.

– Какой хитренький, – с улыбкой произнесла Софья и начала отступать шаг за шагом. – Тебе нужно сделать выбор. Напиши на листке имя той, кого ты хочешь воскресить, и прикрепи его к мольберту, мне можешь не показывать.

Она протянула ему небольшой лист бумаги и карандаш, и он сразу пошёл к холсту для рисования. Богдан недолго думал – он уже всё решил, – поэтому вывел карандашом три буквы: А Н Я.

– Я надеялась, ты всё-таки выберешь меня, – с грустью призналась Софья вту же секунду, как лист бумаги был прикреплён к мольберту.

– Прости. Я правда хочу спасти вас обеих.

– Никого не спасти, я соврала, – вдруг заявила Софья. – Просто хотела знать, кого ты выберешь, и чтобы ты снова начал рисовать. У тебя талант, и его не нужно бояться из-за какого-то Роберта.