Книга Искусственные ужасы, страница 220 – Борис Хантаев, Ольга Кочешева

Вряд ли Браун в полной мере отдавал себе отчёт в том, что сделал в следующий момент. Кулак встретился со стеклянной витриной. Секунда – и раздался треск бьющегося стекла. Ослепительная вспышка боли. Шум в ушах, учащённыйпульс. Кровь, стекающая по тыльной стороне ладони. Голос матери на заднем фоне. Ему казалось, это длилось целую минуту, но на самом деле всё произошло очень быстро. В его руках оказался револьвер. Он откинул в сторону барабан, отыскал среди осколков один патрон, вставив его в камору, вернул барабан на место, взвёл курок и, резко развернувшись, направил оружие на мать.

– Ади, опусти револьвер, это тебе не игрушка. – Если в её глазах и промелькнул ужас, то он не заметил, но она инстинктивно отступила. Он и забыл, насколько порой непреклонна бывала его мать. – А сейчас верни экспонат на место, ты и так уже натворил дел. Убирайся!

В конце её голос всё-таки сорвался на крик, но Адольф даже не думал слушаться. Он не обращал внимания на пульсирующую боль в руке, на кровь, что капала на пол.

– Нет, мама. Я бы мог убить тебя с помощью кинжала, но не хочу, чтобы ты и дальше говорила мне «правду». Тем более мне нечего у тебя забирать. – Его голос звенел от злости, лицо матери же бледнело на глазах. Теперь он видел её настоящие эмоции. Страх, неверие, беспомощность. И ему это нравилось. – Ты всегда прекрасно разбиралась в искусстве, но не создала ничего сама. Ты такая же посредственность, так почему же, мама, тебя так расстраивает, что яблоко падает недалеко от ствола?[33]– Он зло усмехнулся. – Даже сделала всё ради того, чтобы у меня оказался Мегиддонский кинжал, и теперь тыкаешь мне этим?! Что, стыдно за меня?! Так больше не придётся стыдиться! Мёртвые не испытывают подобных чувств!

– Ты не посмеешь, – не отрывая взгляда, заявила она уже не так уверенно, и её губы задрожали.

– Сомневаешься? – Адольф прицелился в голову матери. Она стояла к нему совсем близко. Палец плавно нажал на спусковой крючок прежде, чем она успела что-то сказать. Раздался выстрел. Резкая отдача ударила в плечо, но пуля достигла своей цели – вошла в лоб. Потекла струйка крови, секунда – и мать рухнула на пол.

Он почувствовал, как его тут же отпустило. Вся злость рассеялась, и сейчас Браун не ощущал ничего, кроме облегчения. Только руку саднило от боли.

Какое-то время Адольф стоял и смотрел на безжизненное тело, чувствуя, как по щеке катится непрошеная слеза. Всё-таки он убил свою мать.

– Зачем ты всё испортила, мама? Зачем? – очень тихо проговорил он и убрал заляпанный кровью револьвер во внутреннийкарман кожаной куртки. Спрятал раненую руку в правый карман джинсов и вышел из выставочного зала.

Он, придурок, только сейчас понял, стоя возле раковины и подставив руку под струю холодной воды, что не следовало давать волю эмоциям. Но что он мог поделать? Она его спровоцировала. По крайней мере, Адольф знал, что мать умерла моментально.

Вода в раковине окрасилась в красный. Цвет боли, цвет гнева, цвет любви. Он выключил кран и посмотрел на руку: на костяшках указательного и среднего пальца виднелись глубокие порезы, после таких обычно остаются шрамы. Браун скинул куртку и снял майку. Несмотря на боль, он разорвал ткань на две части: одной небрежно перемотал ладонь, другую оставил на потом – и снова вернулся в зал.