Книга Искусственные ужасы, страница 219 – Борис Хантаев, Ольга Кочешева

– Невозможно сидеть на игле долгие годы и в одночасье прийти, покаяться и сделать вид, что ничего не было. – Её голос звучал категорично. – Ты опозорил нашу семью, опозорил меня! Ты убил всё святое, что в тебе было! А теперь ждёшь, что я тебя прощу? Нет, Ади, это так не работает. – Она замотала головой и с горечью добавила: – Ты как был жалким наркоманом, так им и остался. То, что ты получил главную роль, не твоя заслуга. Думаешь, я не знаю про Мегиддонский кинжал?

Он вздрогнул, как от хлёсткой пощёчины, побледнел.

– Откуда?.. – всё, что он смог выдавить, глядя на неё.

– Потому что только благодаря мне он попал к тебе в руки. Если бы не я, ты бы по-прежнему растрачивал свою жизнь впустую. Без кинжала ты никто! – подвела она черту. Он не видел в глазах матери поддержки и понимал, что уже не увидит. – Всего лишь жалкая посредственность, но ты и так это знаешь.

На этот раз её слова задели за живое. Всколыхнули внутри него что-то мощное и настолько болезненное, отчего руки сжались в кулаки так, что костяшки хрустнули. Бледное лицо побагровело. Адольф хотел сказать матери что-то резкое, но сдержался, сжав губы.

– Ты не должен обижаться на правду. Это мне должно быть обидно. – Она отошла от него и повернулась к однойиз музейных витрин, под стеклянной крышкой которой лежали три ножа ручной работы. – А теперь позволь мне заняться делом.

– Нет, мама, ты не можешь просто так… – он чувствовал, как внутри его потряхивает от злости и обиды, – вот просто так говорить мне такое.

– Я твоя мать. Кто, если не я, скажет тебе правду? – не оборачиваясь, отозвалась она.

С минуту Браун прожигал взглядом её спину, до боли сжимая челюсти, а потом его взгляд зацепился за стоящую справа витрину-куб, где под стеклом на левитирующей магнитной подставке находился револьвер. Но не обычный; он подошёл ближе, чтобы рассмотреть. Ствол – то ли покрытый, то ли действительно отлитый полностью из белого золота, отделанный россыпью сияющих бриллиантов – переливался под светодиодной лампой. На рукоятке, украшенной тонкой художественной гравировкой, мерцали драгоценные камни. Рядом с оружием кругом располагались серебряные патроны.

– Завораживает, верно? – Он услышал за спиной воодушевлённый голос матери, а не твёрдый и холодный, как до этого. – Это произведение Сальери, австрийского художника-оружейника. Ему всего восемнадцать, и это его первая работа, но какая! Его мать геммолог[32], а отец – коллекционер старинного оружия. Неудивительно, что он решил совместить прекрасное с опасным.

Мать явно находилась в своей стихии. Она так хорошо разбиралась в искусстве, могла подметить детали, их красоту и тонкость. Адольфу снова показалось, что они вернулись в прошлое, где ему шесть, а перед ним открыт удивительный мир, но следующие слова рассеяли этот флёр, возвращая его в реальность.

– Он куда талантливее тебя, раз смог в таком возрасте сделать что-то поистине очаровательное. Создал то, что иначе как произведением искусства я не могу назвать.

Адольф уже был на пределе. Тонкие ноздри раздувались, а желваки вздулись. Он смотрел на револьвер, слыша, как бешено бьётся сердце. Брауна задевало, что мать так несправедлива к нему. Её восхищение чужим талантом болезненно ранило, заставляя злиться и сжимать кулаки с новой силой. Неосознанно ему захотелось причинить ей такую же боль, какую он испытывал сейчас.