Книга В холод, страница 8 – Нелл Уайт-Смит

Мои черные механические перья, по мере того как я набирал высоту, ловили на себе неземной струящийся свет, и звезды, высокие и низкие звезды, почти не видные в здешней части мира, вели меня, как и положено им движением мира вести механических птиц.

Я быстро нагнал мастера Трайтлока по воздуху. Снизившись, я вернул себе механоидную ипостась и навалился на него сверху. Подмяв под себя и этим зафиксировав, быстро ввел присадку в клапан у основания шеи. Я успел как раз вовремя, прежде чем он сбросил меня в снег единственным мощным движением, и я упал, глядя снизу вверх на его жилистое, тощее, скроенное крепко тело.

Мгновение я думал, что он пойдет дальше, вместо того он медленно, с танцорской границей, какой-то мудрой и спокойной повадкой жрецов красной веры присел передо мной, глядя мне прямо в глаза и взглядом гипнотизируя, словно вкладывая в меня что-то. Толику собственного безумия, а может, крупицу истины, обретенную им на темной стороне разума. Механика и органика сплетались у него на оголенном торсе, почти незаметно перетекая из одного в другое, словно показывая нашу неизменную двойственность и цельность. И там и там плясали отражения небесногопутеводного света, зажженного природой, нас, крохотных, не замечающей. Я осознал, что он скоро умрет.

У меня с собой имелось всего две капсулы с присадкой и, значит, около шести часов для того, чтобы вернуть его в тепло, но он не хотел спасать свою жизнь. Он смотрел на меня совершенно нездешним взглядом, полным соединенным в одном биении сердца темной бесприютной глубины и холодной внимательности, словно разглядывал что-то внутри моей собственной, так любившей небо, души и находил в ней нечто хорошо, очень хорошо знакомое.

Может, приковавший мой взгляд странный, почти пугающий эффект вызывали узоры на родной механике, блестящие в сиянии северной ночи. По ним гадали, предсказывая судьбы, и сейчас, под взглядом Белой Тишины, они прямо говорили о своих скрытых смыслах. Может, дело в самой ситуации, сведшей нас здесь, в бескрайности ледяных пустошей вокруг, в манящей близости края мира, в необузданном, непокоренном просторе, где вольно разгонялся ветер, а может, в необычайной мягкости погоды, кроткой для этих широт.

Внезапно взгляд Трайтлока изменился — показался мне испуганным на один удар сердца, — и меня изнутри снова прошило чувство близкой беды. Поднявшись рывком, я бросился к нему, достал вторую присадку, протянул руки, чтобы ввести ему и ее, повысить концентрацию противостоящего замерзанию состава в железных венах.

Он упал мне на руки. Я, приняв и прижав его к себе крепко, ввел присадку и только тогда почувствовал незначительное, еле заметное давление под пальцами, тело его стало больше, пока я снимал с себя свитер, пытаясь укутать его. Я опустил господина Трайтлока в снег, чтобы осмотреть, но еще до того, как увидел собственными глазами, понял, все понял: поздно.

Родная механика его, разорвавшись изнутри, представляла один кусок мраморно-бежевого льда. Затвердевание ликры, даже при значительном количестве родной механики, как у господина Трайтлока, не означало немедленную смерть. Часто — за малыми исключениями всегда — вело к смерти из-за повреждения внутренних органов и последующего сепсиса, да, но не равнялось ей. И я не собирался без боя отдавать его смерти.