Книга Его версия дома, страница 47 – Хантер Грейвс

Времени не было. Задержка — слабость. Я сделала глубокий вдох и заставила себя двинуться. Шаги по паркету звучали громко, как удары сердца, заглушая сонату. Свет люстры отбрасывал вперёд длинную, искажённую тень — тень хозяйки, дочери, безупречной картинки.

С каждым шагом «сосед» в глубине сознания начинал шевелиться, пробуждаясь от этого неправильного звонка.

Холодная латунь замка под пальцами стала единственной точкой опоры. Я натянула на лицо улыбку — гостеприимную и сдержанную.

Я распахнула дверь, и мир сузился до фигуры на пороге.

Мужчина. Один. Высокий, плечистый, заслонявший собой свет фонаря и пелену дождя. Моя дежурная улыбка внезапно сползла. Отец говорил: «будет несколько человек». А здесь стоял один-единственный незнакомец.

Но и на его лице читалось то же недоумение. Он смотрел на меня так, будто я была случайной прохожей в чужом доме.

Первой очнулась я. Воспитание сработало быстрее инстинкта.

— Здравствуйте! Проходите, пожалуйста, — мой голос прозвучал отточенно и чуждо.

Он колебался мгновение, словно проверяя ловушку, и переступил порог. Его присутствие в холле стало физически ощутимым — он занял слишком много пространства.

Пока он вытирал ноги, я наконец позволила себе разглядеть его.

Свет падал прямо на него. Небесно-голубые глаза. Неожиданно ясные, будто вымытые дождём. Они не улыбались. Они изучали.

И шрам. Чёткий, бледный, от скулы к углу рта, будто на этом лице начертили границу. Он не уродует, нет... Он довершает.

Я бы не сказала, что он до безумия красив. Красота — это что-то нежное, что-то для портретов в золочёных рамах. В нём было другое. Он источал энергию. Не яркую и жгучую, а тяжёлую, плотную, поглощающую. Как гравитация. От него исходила тихая уверенность, которая не кричала о себе, а просто была — как факт, как закон природы. Он вошёл, и мой уютный, выстроенный из света и музыки мир слегка дрогнул, будто под его весом просел пол.

— Ох, чёрт… — произнёс он наконец, и егоголос оправдал всё первое впечатление. Низкий, бархатный, с лёгкой хрипотцой, будто от давнего кашля или от привычки говорить сквозь зубы. Он не звучал, он обволакивал. Ласкал слух, даже когда в словах сквозила лёгкая растерянность. — Если честно, я подумал, что попал не туда. Это… точно дом генерала Ардена?

Он произнёс фамилию отца с лёгким вопросительным подъёмом, но не так, как это делают курьеры или мелкие просители — с подобострастием. Скорее, как человек, проверяющий координаты на карте, которую ему дал кто-то не слишком аккуратный.

— Вы ничего не перепутали, — я старалась держать голос ровным, но при этом дружелюбным, вкладывая в него всю ту лёгкость, которой не было внутри. Где-то под рёбрами зашевелился холодный червь сомнения.

Я прошла в глубь холла, и он последовал за мной, тяжёлый, уверенный шаг по мрамору звучал глухо, не так, как мои лёгкие, быстрые шажки. Краем глаза я ловила, как его взгляд — тот самый, аналитический, пронзительный — скользит по стенам, лепнине, запертым дверям кабинетов.

Я повела его не в холодную, парадную гостиную для приёмов, а туда, откуда ещё струился теплый свет и живой запах — на кухню. Здесь было безопаснее. Здесь пахло моим розмарином, запечённым мясом и сладковатой нотой моих вишнёвых духов, смешавшихся с паром от плиты. Здесь были знакомые предметы, мой мир. Здесь я могла хоть как-то дышать.