Книга Леденцы со вкусом крови, страница 135 – Дэниел Краус

Джеймс замер, стараясь не отсвечивать. Пришлось напрячься, чтобы не расплакаться от облегчения. Ура! Не нужно краснеть перед Томом и смотреть в его грустные косые глаза. С плеч как гора упала, он глубоко дышал, воодушевляясь, а затем и глубоко раскаиваясь. Глядя на движение отцовских губ, Джеймс поклялся себе извиниться, когда отец вернется в минивэн. Он поклялся вести себя хорошо, он будет сидеть дома, он будет хорошим мальчиком все оставшееся лето – нет, весь оставшийся год, до самого Рождества. Реджи и правда плохо на него влияет, спорить бессмысленно. И Джеймс неожиданно заскучал по Вилли Ван Аллену, безобидному мальчику, живущему в совсем другом мире, без стыда и вины. Он будет больше общаться с Вилли, лучше делать уроки, станет идеальным абитуриентом, и его наконец-то перестанет мучать совесть за непослушание родителям. Джеймс воспрял духом, понял, что все будет хорошо, все будет как раньше. Он даже понял, что любит и себя, и отца. И вообще настроился на позитив.

Он смотрел, как отец протягивает Тому мешок, а Том машет руками, отводит взгляд, отступает, всем видом показывая, что тот ему не нужен. Отец продолжал держать мешок в вытянутой руке. Том не смотрел на него – он смотрел на лошадей. Наконец отец поставил мешок на землю, попрощался и пошел обратно к минивэну.

Отец захлопнул дверь и завел мотор. Он выглядел уставшим, постаревшим и, похоже, думал о чем-то слишком сложном для маленького мальчика. Джеймс при всей искренности своих обещаний так и не проронил ни слова. Минивэн развернулся во дворе. Когда они отъезжали, Джеймс закрыл лицо руками и увидел в зеркале заднего вида, как Том смотрит на бельевой мешок, лежавший в грязи неподвижным бугром. И прямо перед тем, как мимо прошумела полная машина подростков, Джеймсу показалось, что он увидел, как Том садится на колено и улыбается.

Реджи остался один.

Вблизи бейсбольное поле впечатляло не так сильно, как он надеялся. Базы были аутентичными, но плоскими и выцветшими. Была и насыпь, но низкая и не по центру, а если там и был брусок подающего, то он ушел под землю. Линий баз не было совсем – это удручало больше всего. Он-то представлял себе прямые белые линии бесконечной длины, нарисованные четко, как по линеечке.

Реджи поправил спортивную сумку на плече. Он шел нарочито расхлябанно: ковырял носками землю и поднимал клубы пыли, плевался и не смотрел, куда попадает. Дотащившись до основной базы, он бросил сумку, не глядя, куда укатились биты и сколько мячей ускакало в заросли бурьяна. Он кашлянул – этот звук известил о его присутствии и пренебрежении к тем, кто мог его услышать, – и вытер ладони о футболку. Почувствовал, как вспотели подмышки и растущие на них волосы.

Он схватил биту и взвесил в руках: позамахивался, не зная, что от нее требуется, но все-таки наслаждаясь процессом, а затем отбросил ее и подобрал другую. Да, эта подойдет.

Он взял мяч, подбросил в воздух и сразу же потерял его в зареве заката. Но он был мальчиком, он делал так уже миллион раз; и даже ослепленный, он уверенно махнул битой и ощутил, как та приятно дернулась от удара, а затем услышал, как мяч ускакивает по внутреннему полю и юркает в траву на внешнем.

Натренированными на мусорбольном поле ушами он подсчитал количество скачков. Это поле было больше. Классно, так и должно быть. Он вот уже пять лет издалека смотрел, как невероятно высокие и невероятно талантливые старшеклассники играют здесь по выходным и по вечерам, а иногда и в учебное время. Последнее поражало Реджи бесконечно. Небрежная грация каждых броска и поимки мяча почему-то потрясала его сильнее, чем профессиональная, по телевизору.