Книга Закат, страница 159 – Дэниел Краус, Джордж Эндрю Ромеро

– Все у тебя хорошо, – сказала Гофман. – Все у тебя хорошо.

– Все хорошо. – Голос Шарлин дрожал. – Этта, тише.

– Черт возьми. – Харт тяжело дышал.

– Посмотри на ее глаза, – благоговейно прошептал Левенштейн.

– Они не… – начала Мэрион. – Не…

– Они ясные, – сказал Левенштейн. – Абсолютно ясные.

– Черт возьми, – повторил Харт.

Тело обычно истекает кровью, а Шарлин истекала памятью. Морг Сан-Диего. Голова Джона Доу поворачивается – и это наименьшая странность вечера. Его глаза цвета кислого молока смотрят сначала на Луиса, затем на нее. «Мадре де Диос», – сказал тогда Луис. А Шарлин почти потеряла дар речи.

И вот теперь она такой Джон Доу.

Гофман сползла с Шарлин, рухнула на пол, вскарабкалась обратно и так резко рванула ящик стола, что коробка из-под пневмопистолета, стоявшая на нем, соскользнула с края. Разум Шарлин сейчас ярко горел, каждое воспоминание было невероятно отчетливым, как распускающийся плод, готовый, чтобы его сорвали. Она увидела, как Левенштейн прижал пневмопистолет к груди, безотчетно прицелившись себе в подбородок, и ясно услышала, как музыку, свой последний разговор с Луисом. Прямо в середину головы. Прямо в мозг.

– Левенштейн. – Ее язык не поспевал за мозгом. – Осторожнее, лады?

Он взглянул на пневмопистолет, вздрогнул и отодвинул его от себя.

Ящик стола задребезжал. Гофман повернулась. В ее руках были все необходимые библиотекарю инструменты: бумага и карандаш. В течение четырех лет Шарлин с гордостью наблюдала, как Гофман избавляется от своей одержимости порядком. Но она все еще обожала рутину. Она схватила табурет, стоявший в комнате, уселась на него и стала писать на коленях. Ее работой были личные истории, и Шарлин даже не глядя знала, что ни на одной странице в «Архиве» нет записей о чем-либо подобном.

– Что произошло? – спросила старая добрая Гофман.

Шарлин попыталась собраться с мыслями. Память зияла дырами. Самое приятное – ощущения, сенсорика. Будь это возможно, она бы передала именно эти воспоминания. Или это ей почудилось? Казалось, бо́льшая часть того, что Шарлин пережила, отделена от ее сознания тонким слоем тины. Нужно только просунуть под тину палец, а то и целую ладонь, если хватит смелости, и тогда получится вспомнить.

– Я скажу тебе, чего непроисходило. Ее не кусали. Кто сказал, что ее укусили? – Левенштейн поморщился. – Я чуть не прострелил Шарлин башку!

– Ее укусили,– сказала Мэрион.

– Только не зомби, точно нет!

– Я специалист в этом вопросе, – отрезала Мэрион.

– Уже нет, видимо, – прорычал Левенштейн.

– Это наша общая сфера! – Мэрион указала на Шарлин. – Тебя кусал зомби или нет?

Шарлин убрала палец, которым водила по тине в своей памяти. Моргнула, увидев, как на нее выжидающе смотрят восемь глаз. Кусали ли ее? Она вспомнила виноватое лицо Шеф, когда та сомкнула челюсти на ее пальцах. Или «виноватое» – неправильное слово? Возможно, это было проявление сочувствия. Возможно, Шеф знала, что не выносит Шарлин смертный приговор, а выдает свидетельство о рождении.

– Она не в себе, – сказал Харт. – Не понимает, что вы говорите.

– Никто здесь не понимает, что говорит! – воскликнул Левенштейн.

– Что ты видела? – настаивала Гофман.

– Этта, пожалуйста! – вскрикнула Мэрион.

Лицо Шарлин исказилось от боли. Она поняла, что морщится. Она так много перечувствовала, находясь в смерти… но едва снова погрузилась в эти ощущения, как все хлынуло с новой силой. Глубокий океан покоя и бесконечность безграничной любви – как бы слащаво это все ни звучало. Шарлин, мамина «бомба из Бронкса», стала мягче, а потому громкие голоса и другие звуки, усиленные акустикой «прощальной комнаты», заставляли ее вздрагивать, как маленькую. Зомби пытались уничтожить именно эти эмоции. И Шарлин пугало, что они разгораются с такой силой и скоростью.