Книга Рассвет, страница 94 – Дэниел Краус, Джордж Эндрю Ромеро

Краем глаза он заметил, что движение возобновилось: люди снова начали уходить. Чак считал это доказательством крутости своей работы. Пусть те, кому плевать на долг, уходят. Зои Шиллас больше незачем производить впечатление на своего босса. Выбирайся, пытайся жить, сколько осталось.

Бейсман почти добрался до камеры 2, все еще оставаясь в темноте. Его плечи поникли, когда на лестничной клетке вспыхнул свет и дверь снова открылась, впуская второй знакомый силуэт – Рошель Гласс.

Она тут же двинулась к Чаку. Ничего удивительного: Бейсман сказал, что Гласс хочет занять его место.

Отдаленный щелчок: ожил Ли.

– Личико? Личико?

Чак поднял наушник и вставил обратно.

– У нас на проводе Октавия, – всхлипнул Ли. – Можешь в это поверить? С ней все в порядке. С ней все в порядке, Личико. Ты поговоришь с ней? У нее есть новости, которым ты не поверишь.

Чак испытал огромное облегчение. Октавия Глостер, их старший репортер, была всего лишь одним человеком, но она была жива и боролась. Для начала неплохо. Он ухмыльнулся.

– Дамы и господа, у нас хорошие новости, – сказал Чак. – Отличные новости, как раз когда они нам очень нужны. Мы выходим в прямой эфир с… ну, пусть она сама представится. Она расскажет нам кое-что об упырях. Думаю, вы будете рады услышать ее, как и я. Привет, ты меня слышишь?

Не желая, чтобы интернет когда-либо снова вводил его в заблуждение, Чак отодвинул свой ноутбук. Свет прожекторов отразился от металлического корпуса и попал прямо на лицо Натана Бейсмана. Его губы были залиты кровью, сочившейся из дыры в щеке. Бейсман зажимал рану рукой, которая выглядела едва ли не хуже. Лоб напоминал бугристую, блестящую сливу. Бейсман выглядел как мертвый, но не был упырем. Он кивнул Чаку, смахивая кровавую слюну с лица.

– Алло? – позвал Чак. – Октавия? Ты там?

Рошель Гласс вышла на съемочную площадку, оказавшись прямо перед камерой 2. Ее нога зацепилась за штатив, движение замедлилось. Руки были вскинуты, а пальцы слепо цеплялись за что попало. Можно было оправдать все это, но не опущенную голову Гласс. У нее были недостатки, но по жизни она шла с гордо поднятой головой, вынюхивая слабых.

Постепенно голова приподнялась, обнажив горло Гласс: зияющая дыра, кожа полосами, обвисшие пурпурные мышцы, розовая впалая трахея, глоточный нерв словно покрыт перышками. Следующий шаг Гласс вверг Чака в ужас. Он уставился на нее. Глаза Гласс стали белыми как молоко. Брызги слюны колыхались, как декоративные бусы. Одна ниточка слюны коснулась его ноутбука и зашипела.

– Привет, Чак.

На мгновение Чаку показалось, что это голос Гласс, капля здравомыслия, вытекающая из скрежещущего зубами безумия. Но затем он узнал Октавию, ее голос звучал у него в ухе, как островок безопасности. Чак не выдержал: оттолкнулся от стола, несмотря на то что наушник и микрофон на лацкане связывали его, как пленника.

Бейсман прыгнул на Гласс, по его лицу текли кровавые слюни, но прыгнул неудачно и исчез из виду. Гласс забралась на вожделенный стол ведущего, развернув разорванную спинку своего пиджака лицом к миру, и жадно застонала, извергая шипящую слюну цвета шелковицы. Она вытянула руку, и заостренные ногти оцарапали щеку Чака, на миг уняв дикий зуд, глубоко укоренившийся в теле. У него мелькнула дикая мысль: надо позволить Гласс сделать самое сложное, сделать первый надрез ногтями, после чего можно будет оттянуть лицо и увидеть, что именно скрывалось под его кожей все это время.