Книга Рассвет, страница 95 – Дэниел Краус, Джордж Эндрю Ромеро

– Ты здесь, Чак? – спросила Октавия. – Все ушли?

Гласс плюхнулась на колени Чака. Ее жемчужный брючный костюм с треском разошелся на спине. Острые ногти запутались в тонких, выпрямленных волосах Чака, уложенных в пучок. Он отстранился, мышцы шеи напряглись, но при этом он продолжал говорить, потому что это был эфир. Взял Гласс за изуродованную шею и оттолкнул назад.

– Дамы… и господа… оставайтесь с нами, – прохрипел Чак. – Впервые за всю мою карьеру… я не знаю, как это… обернется. – И безотчетно добавил: – Я совершенно потрясен.

Когда лейтенант-коммандер Уильям Коппенборг, капеллан авианосца «Олимпия», услышал шесть корабельных свистков и крик старпома из настенной рации: «Человек за бортом, человек за бортом!» – его первая мысль была постыдно тщеславной. «Старпом говорит обо мне. О моей душе. Она упала за борт и опускается на дно морское».

Он стоял в часовне. Потолок высотой два с половиной метра, металлические складные стулья и тусклые лампы дневного света создавали даже у самых жизнерадостных моряков впечатление, что они на пороге смерти, и это больше походило на подпольное собрание «Анонимных алкоголиков», чем на место, где должно происходить что-то святое. После высадки трех десятков моряков в Перл-Харборе – последняя остановка «Олимпии» перед завершением шестимесячного срока службы – численность экипажа авианосца сократилась до 5102 человек, но среди них все еще хватало тех, кому нужна была вера. Стены часовни не были украшены, чтобы было удобнее обслуживать представителей разных конфессий. В состав экипажа «Олимпии» входили, в частности, представители иудейского, мусульманского, протестантского и католического вероисповеданий.

Занимая должность капеллана, Коппенборг был отцом Биллом для постоянных посетителей службы, «падре» для старожилов, «капсом» или «капелем» для тех, кто любит фамильярничать, и просто «сэром» для бойцов ранга Е-1 и Е-2, слишком ошеломленных первым рейсом на авианосце, чтобы помнить тонкости военно-морского этикета. Однако прямо сейчас отец Билл был никем и ни для кого, безымянным жалким существом, страдающим в чулане часовни. Его брюки лежали на стопке Библий, а под ноги был подложен пакет для мусора, чтобы туда капала кровь. Он водил канцелярским ножом по своему бледному обнаженному бедру.

БАБАХ! ВЖУХ!

На взлете самолеты – будь то «Хорнет», «Хоукай», «Гроулер» или «Грейхаунд» – шумели одинаково оглушительно. Часовня находилась на второй палубе, прямо под взлетно-посадочной полосой, и при каждом взлете, примерно раз в тридцать секунд, все помещение тряслось, как гигантский маракас. Складные стулья, свободные от давления тел, тоже шатались. С кафедры скатывались книги церковных песнопений. Со стены осыпалась краска. Отцу Биллу казалось, что он слышит, как крошатся облатки для причастия в ближайшей коробке.

Когда-то эти звуки приносили утешение. Были чем-то потусторонним, напоминанием о чем-то большем, о высших силах. Здесь, в чулане, «бабах» был ударом наотмашь по лицу, а «вжух» невидимым ботинком вышибал воздух из легких.

Когда отца Билла не ослепляли жгучие слезы, он использовал этот грохот в своих интересах, вонзая нож в бедро во время «бабах» и проводя им поперек во время «вжух». Отец Билл наслаждался этими ощущениями, стараясь справиться с собственной болью, а не терпеть мучения разочарованного Иисуса Христа, который нависал над ним, глядя с подвешенного наверху распятия. Казалось, шипы его тернового венца, словно иглы, впиваются в кожу головы отца Билла.