Книга Рассвет, страница 171 – Дэниел Краус, Джордж Эндрю Ромеро

В последний раз, когда Грир видела Касима, его широкий нос уткнулся в ее скомканную рубашку, одна рука лежала на ее обнаженной груди, а другая скользила вниз по ее расстегнутым джинсам. Он был без рубашки, но на вечеринках у Реми это сходило с рук парням. Грир вспомнила, как они прижимались друг к другу животами. Она полночи водила ногтем по его прессу.

И вот этот живот снова появился в поле зрения, когда существо, похожее на Касима, потянулось к ее талии. Пресс Касима по-прежнему бросался в глаза, но теперь это были разорванные выстрелом Конана красные лоскуты.

Грир пятилась, пока не почувствовала за спиной стекло витрины с трофеями. Все исчезло. Ее отец, брат, почти любовник, дом, район, школа, город, будущее. Она почувствовала прилив безумного веселья. Какое будущее? У Грир никогда его не было – в этом Конан был прав. Вспышка бешенства лишь усилила безнадежность, и Грир оказалась на краю пропасти под названием самоубийство. Теперь ей ничего не оставалось, как шагнуть вперед.

Она схватила сумку левой рукой и протянула правую брату.

– Пойдем со мной, – взмолилась она.

– Что? Грир, нет. Это ты пойдешь со мной.

Несмотря на Касима, который все еще полз, и на живых, которые все еще умирали, и на мир, который все еще рушился у нее под ногами, Грир закрыла глаза, как девочка, которая верит, что люди все еще могут гладить ее по голове и успокаивать, вытянула вперед руку, как подобает старшей сестре, и прошептала свое желание, как молитву. Как и все молитвы, это был обмен рациональности на волшебство, единственную надежду, которая у нее оставалась.

– Пойдем со мной?

На несколько секунд воцарилась мрачная тишина, нарушаемая только шлепками ладоней Касима. Грир услышала быстрый, прерывистый вдох и щелчок затвора «Браунинга». Она открыла глаза, надеясь на чудо, но Конан был бесконечно далеко от ее протянутой руки. Ее ресницы были настолько мокрыми от слез, что Грир сначала не заметила, что у брата они такие же. Конан никогда не позволял другим видеть, как он плачет, что бы они ни делали. Он всхлипнул и вытер нос рукавом.

– Не могу, Грир, уже слишком поздно. Я должен закончить то, что начал. У меня уже очень-очень давно ничего не получалось, понимаешь? Так все и должно было закончиться. Я против Них, пока от меня ничего не останется. Это не твоя вина. Будь осторожней там, ладно? Они придут и за тобой.

Она ушла. Вот так просто. Не взглянув больше ни на существо, которое было Касимом, ни на мальчика, который был ее братом, Грир устремилась туда, откуда пришла, пройдясь босиком по осколкам стекла, прежде чем выйти на лестницу. Она заставляла себя не думать ни о чем, кроме велика Фади Лоло и того, как быстро сможет на нем ездить. Когда Грир услышала новые «бам! бам!» возобновившихся выстрелов, ее мозг выдал странную мысль о помпезном марше, который обычно играли на выпускном, хотя у нее уже никогда такого не будет. Если только не считать происходящий вокруг кошмар ее выпускным: завершение одного этапа и начало другого.

Когда Карл Нисимура в третий раз утолял голод кучкой запыленного арахиса, ему в голову пришла шуточная поговорка Военно-морского флота: «Авианосец – это диктатура, защищающая демократию». Диктатором в этой поговорке был капитан корабля, хотя на самом деле капитан был всего лишь одной из ступеней блестящей медной лестницы, ведущей к главнокомандующему. Однако на борту «Олимпии» эта банальность стала мудростью. Здесь правил диктатор. Каждый его приказ выполнялся, и Нисимура не чувствовал никакого долга перед какой-либо высшей властью, кроме той, которую называл Богом.