Книга Шрам: Легионер, страница 109 – Сим Симович

Андрея нашли глубоко, под плитой бетонной, весом тонны две. Раздавлен полностью — грудная клетка сплющена, рёбра вдавлены в позвоночник, внутренние органы вытекли через рот, нос, уши. Лицо узнаваемое — очки разбиты, осколки в глазах, но черты сохранились. Шрам смотрел на него, на очкарика-диссидента, который стал легионером, братом, товарищем. Который делился водкой холодными вечерами, говорил по-русски, возвращал язык, связь с прошлым. Теперь — блин мяса под бетоном, ещё одно тело в мешке, ещё один рапорт.

Остальных русских нашли рядом — всех троих, все раздавлены, изуродованы до неузнаваемости. Опознали по жетонам, татуировкам, зубам. Сложили в мешки, погрузили в грузовик, отвезли в морг. Четверо за раз. Эффективно.

Албанцев тоже забрали — всех шестерых, погибли в том же взрыве. Арбен умер в госпитале ещё в январе — проломленный череп не зажил, инфекция, кома, смерть. Теперь вся группа мертва. Двадцать албанцев прибыли в сентябре. К апрелю — ноль. Стопроцентная убыль. Статистика идеальная для отчётов — показывает интенсивность боевых действий, уровень угрозы, необходимость подкреплений.

Шрам сидел у грузовика с телами, курил, смотрел в песок. Русская семёрка мертва. Андрей, Виктор, казах, ещё один парень из Воронежа, остальные трое — все мертвы. Пришли вместе, учились вместе, воевали вместе, умерли вместе. Справедливо, наверное. Братство до конца, до самого конца.

Внутри — трещина. Глубокая, расширяющаяся, раскалывающая что-то фундаментальное. Не горе, не боль, не ярость. Просто трещина. Что-то ломается, медленно, необратимо. Механизм даёт сбой, шестерёнки проскакивают, смазка высыхает. Машина изнашивается.

Легионер поднялся, затоптал сигарету, пошёл к казармам. Спина прямая, походка ровная, лицо непроницаемое. Профессионал. Солдат. Инструмент. Но внутри — пустота, холодная, тёмная, растущая.

Апрель выкосил остальных. Операции непрерывные — рейды, засады, зачистки, конвои. Боевики сопротивлялись отчаянно, потери росли с обеих сторон. Каждый день — похороны, каждая неделя — дюжина мешков, каждый месяц — рота тает, пополнения не успевают.

Ларош был мёртв с января, на башне,горло перерезано осколком. Бертран там же, миномётная мина, изрешечён. Гарсия — пуля в пах, истёк. Дюмон — граната в руках, взрыв, обезглавлен. Малик — автоматная очередь, умер с гранатой. Сантос — пытки, обезглавлен на камеру. Виктор — пуля в спину, позвоночник. Драган — нож в живот, кишки наружу. Милош — парализован, расстрелян. Казах — смертник, разорван пополам. Андрей и остальные русские — погребены под зданием, раздавлены. Албанцы — взрыв, все шестеро.

Список длинный, растёт каждую неделю. Имена, лица, голоса — стираются, сливаются, превращаются в монолитную массу мёртвых. Память не справляется, отказывается хранить подробности. Защитный механизм — забывать, чтобы не сойти с ума. Но забывать — предавать. Мёртвые заслуживают памяти, хотя бы памяти. Но память убивает живых.

К концу апреля из второй роты, которая прибыла в Мали сто пятьдесят человек, осталось сорок. Остальные — мертвы, ранены, контужены, эвакуированы. Треть боеспособных. Роту расформировали, остатки влили в другие подразделения. Шрам перевели снайпером в первую роту, работал один, без помощников, без товарищей. Лучше так. Не привязываться, не сближаться, не запоминать. Они всё равно умрут. Все умирают. Вопрос только когда.