Книга Игра перспектив/ы, страница 81 – Лоран Бине

Увы, все изменилось. В распоряжение Вазари попало письмо, в котором я имел неосторожность признаться, что помог бежать работнику, а это уже совсем иное дело, ибо если герцог при всем желании соответствовать новому духу времени и невзирая на законы, которые он сам же издал, не спешит выявлять содомитов при своем дворе, то простого упоминания о бунте черни достаточно, чтобы он погрузился в пучину страха и гнева. Содомиты – еще ладно, но чомпи – исключено. Государь, усвоивший уроки Макиавелли, точно знает, на что можно закрыть глаза, а чего бояться.

Вазари не выдал меня герцогу, но за свое молчание хочет кое-какую информацию о Микеланджело, которую ты один можешь заполучить. Сообщи, был ли маэстро в Риме между тридцатым декабря и третьим января, что делал, с кем встречался, а иначе скоро коротать мне ночи во дворце Барджелло. Можешь представить, как тягостно просить тебя о подобной низости, но Вазари показал мне письмо, и оно меня уличает.

Рим, 17 мая 1557

Ты же знаешь, что ради тебя я переписал бы Сикстинскую капеллу, повиснув вниз головой, а то, о чем ты просишь, совсем не сложно. Микеланджело здесь ничем не отличается от нашего Якопо: брюзга, одиночка, но у него много друзей и много встреч. Авторитет его по-прежнему очень велик, невзирая на возраст и на то, что он не в чести у папы, так что все, кому выпадает счастье его увидеть, прекрасно помнят день и обстоятельства встречи с маэстро. Поэтому мне не составило труда установить его распорядок дня. Понадобилось лишь немного терпения.

Первую половину декабря наш божественный Буонарроти провел в горах близ Сполето, где он любит гулять в лесах, тешась обществом отшельников вдали от римской суеты. Вернулся он пятнадцатого или шестнадцатого дня и до конца месяца нигде больше не бывал. Каждый день он являлся в базилику и работал над созданием купола: это титанический труд, от которого любой другой на его месте давно бы уже отказался и опустил руки. Тридцатого он был принят папским камерарием, мессером Пьетро Джованни Алиотти, епископом Форлийским, добавившим ему переживаний тем, что заговорил о планах его святейшества полностью закрасить фрески Сикстинской капеллы: на это маэстро горько сетовал своему доброму другу мессеру Даниеле да Вольтерре. Вечером, вернувшись домой, он получил сыр из Кастель-Дуранте, присланный вдовой его дорогого Урбино, чьи дети приходятся ему крестниками, так что ради них он готов отдать себя почти без остатка, а еще письмо, судя по всему, приведшее его в необычайное возбуждение, даже с учетом его нрава, холерического от природы. Знаю я это от двух Антонио, которые заботятся о нем после смерти Урбино: с ними утром тридцать первого он щедро поделился этим самым сыром, который обожает. Видели его также около девяти, верхом на скакуне, некогда подаренном Павлом III: ныне он выводит своего жеребца из конюшни лишь в редких случаях. На строительстве собора в тот день его не заметили, но это никого не удивило, ибо он частенько по несколько дней туда не захаживает, занимаясь другими заказами. В общем, вернулся он на следующий день к вечерне: мессер Себастьяно Маленотти де Сан-Джиминьяно, его куратор на работах в соборе Святого Петра, помнит, как он пререкался с мессером Саллустио Перруци, папским архитектором, явившимся проследить за продвижением строительства. Мессер Себастьяно заверил меня, что такие стычки у них постоянны. Однако мастер Антонио, каменщик, добавляет к этому, что следующую неделю маэстро хворал, лежал в постели и только сочинял сонеты да пенял на судьбу.