Книга Игра перспектив/ы, страница 84 – Лоран Бине

Рим, 6 июня 1557

На этот раз все было не так просто, но кажется, я добыл сведения, о которых просил мессер Вазари.

Тридцать первого декабря мессер Микеланджело отправился в Орвието: по всей видимости, ему внезапно захотелось вновь увидеть потрясающие фрески Синьорелли, украшающие собор. Так он сказал каменщику Антонио, которого встревожи-ло его отсутствие вечером и тем более следующим утром. Мастер Антонио (так его называет маэстро, выражая дружескую привязанность) запомнил это, ведь Микеланджело велел не болтать о поездке, чтобы папа не упрекнул его за самовольство: он оставил строительство собора Святого Петра, не испросив дозволения. Поведав мне об этом (понадобилось много терпения, лести и вина), поскольку у меня не было ни намерения, ни возможности донести об услышанном папе или кому-нибудь из кардиналов в его окружении, каменщик счел, что тем самым он друга не предаст. Но было видно, как сильно он жалеет, проговорившись о том, что следовало держать в тайне, и заставил поклясться, что об этом никто не узнает. Я поклялся никогда и ничем не навредить божественному Микеланджело. Не напрасно ли, Аньоло?

Флоренция, 13 июня 1557

Бесподобный Микеланджело, перо в руке как будто налилось свинцом, но герцог – мой господин, а я попросту выясняю истину. Умоляю, простите меня за дерзкий вопрос, но я вынужден его задать: не были ли вы во Флоренции в ночь с тридцать первого декабря на первое января минувшей зимой?

Рим, 21 июня 1557

Дорогой мессер Джорджо, вы даже не представляете, какой малости мне стоит ответ, который Божьей волей вы держите в руках, и, напротив, я даже испытываю облегчение, пока пишу.

Вы не привыкли пасовать перед самыми значительными заказами и, следовательно, знаете, какими страданиями и страхами платим мы за честолюбие, а потому верно понимаете, в каком изнуренном состоянии я нахожусь все десять лет с тех пор, как согласился на работы в соборе Святого Петра. Чем больше я бьюсь над его куполом, будь он неладен, тем охотнее готов признать, сколь верным было ваше виде́ние во время опасного приключения в доме несчастного Баккьякки. Брунеллески – величайший гений, каких не рождала больше Италия и не знала Европа. Мой купол, он двойной, с шестнадцатью гранями внутри и шестнадцатью снаружи, – как вам? Вот уж задача не из легких, правда? Посерьезнее, чем была у него, но без его задачи моя собственная мне бы и не снилась.

Поверьте, я хотел лишь одного: закончить эти работы, вернуться во Флоренцию и там найти покой в обществе смерти, с которой денно и нощно пытаюсь сдружиться, чтобы она обошлась со мной не хуже других стариков. Увы, теперь я знаю, что этому желанию не сбыться.

Брунеллески, открывший законы перспективы, – тот же Прометей, укравший божественный огонь, чтобы дать его людям. Благодаря ему мы научились не просто придавать стенам яркость, как некогда златорукий Джотто, но воспроизводить мир как он есть, в точности. Вот тогда наш брат живописец и счел себя равным Богу: теперь мы тоже могли творить реальность. Затем, жалкие грешники, мы попытались стать выше Господа. Нам удавалось копировать мир настолько правдиво, как если бы мы сами создавали его облик, но этого нам оказалось мало, чтобы утолить жажду творчества, ведь стремления художников, опьяненных полученным могуществом, не знали предела. Мы захотели изобразить мир по-своему. Не просто посоперничать со Всевышним – нам вздумалось изменить Его творение, перерисовать на свой лад. Мы исказили перспективу, отказались от нее, стерли шахматные полы своих предшественников, оставив персонажей парить в эфире, играли с пространством, как пес играет с мячом или как кот терзает трупик воробья, которого сам придушил. Мы отвлеклись от перспективы. Презрели ее. Но всегда о ней помнили.