Книга Убийственное Рождество. Детективные истории под ёлкой, страница 50 – Николай Свечин, Валерий Введенский, Андрей Добров, и др.

— Незаконная добыча золота…

— Иван Дмитриевич, да поймите, я ведь его не крал. Это железо выкинули бы на по-мойку.

— Не знаю, как и поступить…

— Зато я знаю. В следующем году собираюсь с артелью в Барнаул. Золотосплавильная лаборатория там основана еще раньше екатеринбургской. В долю хотите?

В сочельник сыскное опустело раньше обычного: доложив скороговоркой Крутилину о ходе порученных дел, классные чины, надзиратели и агенты поспешили домой, чтобы успеть вздремнуть перед Всенощной. В отделении оставался лишь Иван Дмитриевич, хотя и ему следовало бы поспешить. Ведь сегодняшний день был для них с Ангелиной особенным — ровно год назад он решил разойтись с Прасковьей Матвеевной.

— Слава богу, — пробурчала опостылевшая супруга, когда сообщил ей об этом, — наконец-то. А то я чуть грех на душу не взяла. Уже и кислоту купила.

— Кислоту? — опешил Крутилин. — Какую кис­лоту?

— Серную. Чтобы Геле твоей в морду плеснуть. Всю жизнь она мне испортила.

— То не она. Я во всем виноват.

— Тебе тоже бы плеснула, да только Никитушка не простит. Любит он тебя, окаянного.

— Откуда ты вообще про Гелю знаешь? — спросил Иван Дмитриевич, искренне считавший, что очень ловко скрывает свою связь на стороне.

— Думаешь, один ты на свете сыщик? То духами от тебя разит, то пудра на сюртуке… А проследить, куда со службы заместо дома заворачиваешь, считаешь, сложно? Ну, да ладно, дело прошлое. Раз бросить решил, слушай условия…

— Какие условия? Разъедемся, и с концами. Естественно, буду помогать…

— Конечно, будешь! Зимой квартиру оплачивать, летом — дачу. И тысячу рубликов в год на одежу и прожитье…

— Прасковья, это слишком…

— Я тебя не прогоняю. Не нравятся условия — оставайся. Но запомни, еще раз к Гельке сбегаешь — оболью ее кислотой.

— Семьсот.

— Тыща, Иван, и ни копейкой меньше.

— Тогда с дачей и квартирой. Где я столько денег наберу? У меня вместе со столовыми всего две тысячи двести в год.

— Неправда. Тебе еще шестьсот на разъезды положены.

— Так я на них и разъезжаю.

— А ты пешком ходи. Говорят, для здоровья полезно.

— Ладно! Согласен на тыщу.

— Погоди, не дослушал, я еще не все условия огласила.

— Не все? Тебе тыщи мало?

— Приданое верни.

— Наволочки с перинами тут, в этой квартире. Неужели думаешь, к Геле их заберу?

— С тебя станется. Но я не про наволочки. Покойный батюшка десять тысяч за меня дал.

— Прасковья, послушай, ты же совершенно не умеешь обращаться с деньгами. Клянусь, все до копейки отдам Никитушке, когда вырастет.

— Кляласьворона дерьма не клевать… Ты, кажется, обратил их в билеты государственного ­займа?

— Так и есть.

— Вот и отлично. Купоны стричь не хуже тебя умею.

— Тогда скости ежегодное содержание. Ну как я без купонов тысячу в год наскребу?

— Думаешь, про твои безгрешные доходы не знаю? Я и про грешные осведомлена…

— Хорошо, завтра привезу облигации.

— На развод сам подашь?

— На какой развод? Совсем с ума сошла? Мы просто разъедемся. Так все поступают. Выпишу тебе отдельный вид…

— Ну уж нет! Сам знаешь, о монашестве мечтаю. И как только Никитушку поставлю на ноги, приму постриг. Но ежели замужней останусь, в монастырь не возьмут. Так что, Иван, развод и никак иначе.

— Ты хоть понимаешь, чего требуешь?

— Отлично понимаю. Чтобы ты на духовном суде признался в прелюбодеянии. А Гелька твоя чтоб подтвердила. А то, говорят, собственного признания недостаточно.