Книга По степи шагал верблюд, страница 142 – Йана Бориз

– Предъявите ваши документы, пожалуйста, – потребовал начальник.

Солдаты полезли в карманы, в вещмешки, закопошились, как потревоженные сороки на ветках.

– Все, спасибо, уже не надо, – почему‐то сказал кабальеро, не дожидаясь пропусков. Он улыбнулся и взмахнул рукой, в салон влетела черная птица ручной гранаты, снаружи раздался топот убегающих сапог.

– А! Дьяболо! Предатели! – дружно завопили солдаты, не зная, что предпринять.

Смертоносная тушка кружилась по полу, отсчитывая последние мгновения невезучих, недослуживших, недоубивавших. Кто‐то открыл дверь, другой попытался пнуть гранату в солнечный проем, но она вертелась, не подпуская, не позволяя выдворить наружу.

– Вещмешки, кидайте поверх вещмешки, – заорал водитель.

В эту же секунду одному из обреченных удалось наконец послать смертельный пас в дверной проем. Взрыв раздался еще в салоне, но разворотило им не внутренности, а наружную стенку автомобиля, посыпались осколки стекла, скрежет железа, матерщина. Для Артема все это через минуту растворилось в благодатной тишине и темноте. «А вот и нестрашно умирать», – подумал он и провалился в пустоту.

Горящий фургон, кишки на дверце, кровавое пятно на посыпанной золотом аллее – ничего этого он не видел. Бегущие отовсюду люди, чьи‐то руки, вытаскивающие его из ада, чьи‐то голоса, набухшие болью и прорвавшиеся проклятиями. Только слышал птичий клекот над головой, оказавшийся протяжной песней Айсулу, убаюкивающей своего малыша.

– Мама! – Артем вздрогнул и открыл глаза.

Над ним стоял испанский капитан. Вдали суетились красные повязки и белые передники. Мелькнула шальная мысль: вдруг одна из них его темноволосая? Он выдохнул ее имя и снова потерял сознание.

Эдит встретила растрепанного плачущего Эстебана у ворот госпиталя, сначала испугалась, но нахлынувшая следом жалость смыла испуг теплой волной сочувствия.

– Иди скорее, китайца клюнула огненная птица, он умрет. Иди к нему! – верещал, не умолкая, сумасшедший.

– Пойдем со мной, тебе нужен уход, – ласково проговорила темноволосая, увлекая страдальца назад, в открытую пасть лечебницы, готовую накормить, уложить, уколоть и оставить себе, как очередной трофей.

– Нет, иди!!! Эдита-сеньорита!!! Иди, – хныкал Эстебан.

Темноволосая с растревоженным сердцем осталась ненадолго в госпитале, пошуршала порошками, погремела склянками, а потом осмелилась и позвонила в диспетчерскую. После долгих и нудных выспрашиваний ей сообщили, что молоденького советского китайца и вправду клюнула смертоносная птичка.

Осень окончательно вступила в свои права, шикуя в пестрой праздничной юбке по старинным улочкам и подворотням, отрывая листья-заплатки и оставляя их на память карнизам и балконам. Артем зяб, лежа на носилках, проваливался в забытье и слышал сквозь него стук собственных зубов:

– Артемьо! Артемьо!

Раненый удивился и открыл глаза. Перед ним стояла Эдит, в огромных черносливинах глаз блестели слезы. Он хотел что‐то сказать, но раздалось только слабенькое мычание.

– Артемьо, не смей умирать, слышишь! Ты не должен умирать, ты мне нужен! – Темноволосая рыдала в голос и дрожала плечами так, будто тоже мерзла. Хотел засмеяться, но не успел, снова нырнул в пустоту.

Потянулись караваны похожих друг на друга тусклых дней: Артем не все помнил, только те, в которых присутствовала темноволосая. Эдит перебралась на съемную квартирку на Калья‐де-Алькала: зимой ходить пешком в деревню и назад непросто, да к тому же опасно. Так она сказала, но румянец на щеках добавил, что она боялась оставлять раненого без опеки, хотела задерживаться до полуночи у его койки и забегать поутру, еще до смены.