Книга По степи шагал верблюд, страница 140 – Йана Бориз

А в Испанию он влюбился. Сразу и безоговорочно. В беспорядочно разбросанные фонтаны, как брошенные цветы после карнавала, в толстые крепостные стены с суровыми тайнами, за грубой кладкой которых – парадоксально, но именно так ему казалось – только и можно жить свободно. Взобравшаяся на гору Сеговья с акведуком времен римского владычества, с мавританскими двориками и низенькими синагогами ему нравилась больше помпезного имперского Мадрида, где нужно ходить, оглядываясь, как бы на голову не скинули кусок глиняной черепицы или пузатый горшок. А теперь еще и темноволосая добавила специй с эту сангрию.

Артем встречал ее с работы у ворот госпиталя, и они бродили вдоль крепостной стены, окликали эхо в гулких подворотнях. Эдит раскрывала перед ним древнюю книгу переулков и монастырей, читала наизусть сказки о замках и рыцарях. Потом они медленно шли в Дель-Кастро, он долго стоял у мрачной стены ее жилища, и оно казалось влюбленному прекраснее всех дворцов.

Неизбежное расставание с темноволосой представлялось Артему трагедией, которую хотелось максимально оттянуть, а советские власти, напротив, не планировали надолго оставлять войска на Пиренейском полуострове. И так уже отгружены тысячи и тысячи тонн продовольствия, техники, боеприпасов. Пора и честь знать. Командование с грустью осознавало, что гражданская война в Испании подходит к концу и вряд ли завершится победной «A las barricadas!»[92]. Летчики по привычке еще облетали побережье, дразнили плохо замаскированные зенитки и наводили панику в пограничных деревнях. Больше ничего – ни побед, ни боевого запала, ни злых слез.

– Мне батя как бы рассказывал про Гражданскую в России, – делился полушепотом Артемов сослуживец Карась. Он обладал снулым профилем рыбы и такими же бесцветными глазами, потому и получил прозвище, прилипшее, как кожа, так что все напрочь забыли настоящее имя. – Он против собственного дядьки с братанами воевал. Тот в жандармах ходил, не принимал новой власти, как бы, и сыновей настропалил. А батя – пролетарская жила. Вот, как бы, и пошли они на штурм жандармерии, а батя бежит впереди, рот криком зашелся, а сам глядит в окошко, откуда постреливают. И чудится ему, как бы знакомая рука в том окне, беспалая. То дядька и был. Всех повязали, избили, а наутро отца отослали куда‐то с заданием. Когда вернулся, как бы, их уже расстреляли.

– Тише ты, потом вспоминать будешь, на гражданке. – Тигран сверкнул жгучими смоляными глазами.

– Да, повремени с рассказами, – согласился и Артем.

– Да мне, как бы, не про то хотелось сказать. Дед мой потом с батей перестал знаться, как бы проклял его. И что вы думаете? После мамки моей, покойницы, три жены было: все до одной, как бы, околели. Это спроста ли?

Тут на него зашикали уже всерьез: к посиделкам приближался лейтенант.

– А давайте я вам анекдот расскажу, братцы, – повысил голос Тигран. – Подарили мужику чудо-машину, а он ездить на ней не умеет. Ему и говорят, скажи ей: «Слава богу!» – она вперед поедет, а скажи: «Богу слава!» – остановится. Вот сказал он: «Слава богу!» – тронулся с места, едет, радуется. Вдруг впереди яма огромная. Он хочет остановиться, да не может – забыл пароль. Вот уже десять метров до ямы, пять – все, думает, пропаду. За метр наконец вспомнил, что надо сказать, и заорал: «Богу слава! Богу слава!» – машина и остановилась на самом краешке. Он обрадовался: «Слава богу!» – говорит.