Книга По степи шагал верблюд, страница 143 – Йана Бориз

Раны заживали быстрее, чем отступала контузия. Первое весомое достижение – он смог есть сам, сидя на кровати. Второе – смог вставать, брести, держась за стену, до туалета и справлять нужду. Только после этого он наконец поверил, что все сбудется, где «всё» вмещало неисчислимо много: и рукопожатие отца, и ласку матери, и сказки бабушки под мурлыканье кота, и долгий взгляд темноволосой.

В январе 1939‐го советские части начали активно готовиться к переброске домой. Дольше оставаться не имело смысла, военный дух республиканцев окончательно иссяк, вышел паром выспренних речей, кровью, пролитой на ненужных сражениях. Тема уже ходил, правда недолго, задыхаясь после каждых пятидесяти метров. Но молодой организм брал свое, и тусклое зимнее солнце Пиренеев чаще встречало несмелую улыбку заново родившегося, чем потерянный взгляд.

Артема еще не выписали, когда Эдит пригласила его в гости.

– Ничего, не хватятся, таким, как ты, уже можно. – Она ласково потрепала его по заросшей редкой щетиной щеке.

Он удивился и обрадовался. Грядущее расставание висело дамокловым мечом, невысказанное признание тяготило. Квартирка на Калья‐де-Алькала больше походила на кладовую. Собственно, она и служила некогда кладовой, пока богатые хозяева не растратились и не вылетели в трубу экономических реформ. Старинная кровать с альковом занимала едва не половину пространства, так что стульям не осталось места. Столик, придвинутый к кровати, подсказывал, что есть придется, сидя на постели. На старинном широком подоконнике Эдит оборудовала кухню: примус, разделочная доска и чугунок с бутылкой молока да дюжиной яиц, который выставлялся на улицу, чтобы продукты не испортились до поры до времени.

– Мы будем пить сангрию, – сказала она, смеясь, – это кровь, полезная для крови.

Артем стоял у двери, не зная, то ли сесть на кровать, то ли остаться на месте. И куда девать сапоги? Темноволосая не пришла на помощь. Вместо этого она принесла тяжелую керамическую кружку к порогу и сунула прямо в руки:

– Пей! За твое выздоровление!

Ослабший после ранения, Артем мигом захмелел, покачнулся и облокотился о стену. Эдит со смехом проводила его к кровати и почти насильно уложила. Он все порывался сесть и стянуть ненавистные сапоги, но сил не хватало.

Коварная сеньорита разглядывала его с жадностью собственницы, деланно смеялась, запрокидывая голову, так что отпущенные на волю локоны танцевали огненное фламенко по смуглым ключицам.

– Что? Я не такая, как всегда? Тебя едва не похоронили, и я дала обет, что подарю тебе ночь любви, если Господь вернет тебя к жизни. Клятвы надо исполнять. Я хочу тебя.

Артем недопонял: сказывалась неискушенность в клерикальной лексике. Эдит повторила другими словами, более физиологичными.

– Как? – Он растерялся и густо покраснел сквозь смуглоту.

– Так! Тебя спас не капитан и не доктор, тебя спас Господь наш Всемогущий. Надо держать слово. Ты скоро уедешь, и я тебя никогда не увижу. Хочу запомнить тебя.

Артем растерялся, протянул руки к гибкому силуэту на фоне окна, но Эдит почему‐то передумала, и теперь уже пришла его очередь проявить настойчивость. Однажды вырвавшись, слово «амор» не желало лезть обратно под ребра, теснило горло, вытекая наружу одними вздохами, душило и утрамбовывало сердце в область пяток. Это опасное слово следовало крепко сжимать зубами, не давая ни глотка лавандовых ароматов девичьей постели, от которого языку становилось щекотно, а губам сладко.