Книга По степи шагал верблюд, страница 125 – Йана Бориз

Папка оказалась совершенно бессодержательной. В ней сиротились две бумажки: на первой – биография Петра Лычкова, бывшего деровского приказчика, на второй – жизнеописание Игната Кочергина, его зятя. Как эти двое планировали саботировать торжество советской власти – непонятно. Евгений накинул старую шинель, доставшуюся ему в качестве трофея под Бухарой. Весна не баловала теплом. Советскую власть в Павлодаре объявили 1 февраля 1918 года, но торжественное собрание по поводу десятой годовщины проводили аж в начале апреля 1928‐го; к положенному февралю то ли не успели, то ли холода испугались.

Евгений получил назначение после курсов красных комиссаров в Оренбурге, где целых полгода околачивал груши и отлеживал бока на мягких перинах, которые его отец – Федор-китаец – всячески порицал и даже в доме не держал: для здоровья, мол, сплошной вред, только пыль копить. Айсулу устроилась преподавателем в школу, она не могла бросить класс посреди учебного года, и теперь он приехал в Павлодар один, без жены и пухлогубого Артемки – сладкого теплого комочка, отогревающего истасканную по пыльным дорогам командирскую душу. Жока скучал по сынишке, ночами просыпался, испуганно шарил рукой по холодным простыням, искал круглую попку: вдруг Темушка описался и мерзнет, надо поменять. С рождением сына тертый калач революции начал ни с того ни с сего себя беречь: уже не лез сломя голову в самое пекло, просчитывал безошибочные ходы, искал компромиссы. Если завтра его не станет, кто поднимет малыша на ноги, кто научит стрелять, наездничать, любить?

А вдруг отец станет калекой? Каково тогда придется сыну? Начиная с Гражданской безотцовщина и беспризорщина только множились на израненном теле России. В самом страшном сне он видел Темку жадно грызущим черствый сухарь в грязной подворотне или, того хуже, попрошайничающим на вокзальной площади. Нет, его долг – заботиться о ребенке. Так и его собственный отец всегда поступал: прежде всего семья.

Путь капитана Смирнова лежал в порт, следовало познакомиться с Лычковым и Кочергиным. По дороге купил жареных семечек у скучающей апайки, почистил новые сапоги у уличного сапожника перед пряничным деревянным домиком, доставшимся местной школе от прежних эксплуататоров. Речники готовились к судоходной поре: чинили, смолили, красили, уговаривали видавшие виды баржи не артачиться, послужить еще годик-другой, бинтовали раны пароходам. Со всех сторон на чужака наваливался шум, дергал звяканьем тяжелых цепей, пугал. Жока махнул рукой Лычкову, предлагая выйти на улицу.

– Иди в конторку, щас приду! – крикнул бровастый великан Петр.

Конторкой называли три маленькие, очень чистые и тихие комнатки. На диванчике в приемной кто‐то бросил кипу пароходных журналов, на подоконниках расставил много-много разноцветных фиалок. В следующей комнате пустой грозный стол заставил Евгения сразу же попятиться к двери, а в третьей он ослеп. Без подготовки. Просто открыл дверь и попал в Новоникольское, в богатый дом Шаховских на берегу Ишима, с шелковыми занавесками и нежными звуками фортепиано. Она стояла спиной к окну, золотые волосы нимбом окружали голову, тонкая шея клонилась вбок, так что он готов был подбежать и схватить в объятия, подпереть плечом, удержать эту скользящую вниз нежность.