Книга Жирандоль, страница 93 – Йана Бориз

Через месяц Липатьев вернулся к Тоне, чтобы через полгода снова уйти, на этот раз вроде бы насовсем. Иначе могли выгнать из партии. Он и ее звал, обещал достойное общежитие и спецпаек, говорил, что сам прокормит свою семью. Но отчий дом крепко держал купеческую дочку. Она не желала, не могла отвернуться от постаревших, замороченных новой реальностью родителей или просто недостаточно любила законного супруга.

Пискунов с большим трудом привыкал к новым деньгам, норовил по старинке подкопить, оставить, как он говорил, «на развод», наподобие опытного рыбака, который не трогал мальков, а выбирал из бредня только здоровенную рыбину, чтобы накормленное место не сиротело. Он не мог смириться с двумя деноминациями, произносил губами, но не верил, что настоящий полнокровный миллион превратился в один рублевик. Просто крошечный целковый. Теперь заправилой в коммерции стал Платон, а Иван Никитич больше на подхвате.

В 1926-м, справляя 44-летие, успешный тороватый нэпман снова, в который раз, вернулся к мыслям о женитьбе. Теперь и деньги появились, дом завидный, торговля не хуже, чем в сытые довоенные времена. Отчего бы не жениться? И он посватался к Тоне.

– Вы о чем? Я же замужем! – Она прыснула в ладошку, как школьница.

– Ну так отчего бы не развестись, Антонина Иванна? Теперь же такая акробатика, что все дозволено.

– Ой, нет. Мы с Алексеем Кондратьичем все-таки не станем расставаться. Мы недавно так решил и. У него карьеры все равно не сложилось, сплошные разочарования. А здесь и прибыль, и дом, и родные люди.

– Так причем здесь карьера и дом? Любовь-то есть промеж вас или как? – вскипел Платон. Его уже порядком утомила эта игра в жмурки.

– Ах, разве ж в любви дело? – Она погрустнела. – У нас сын растет. Даст Бог, еще будет ребеночек. – Румянец залил нежные щеки, и несчастный жених догадался, что проброшенная фраза про ребенка – это не просто так.

Он пошел к Фросе, снова начал таскать леденцы ее порядком подросшим пацанам. Вроде бы уже все сладилось, наметилось: и томные взгляды из накрахмаленного ситчика, и пироги с яблочной начинкой. Но тут приехала Ольга, схватила за грудки, утопила в горячих глазах:

– Мой, мой ты, не отдам никому. Я приехала забрать тебя с собой. Насовсем. Хочешь, усыновим мальчишку? Или девчонку? А хочешь – двоих сразу?

Он оторопел. Белозерова всегда отличалась дерзким боевым нравом, а он за годы НЭПа размяк, оплыл жирком, и ей удалось пробить ослабевшую броню. После запретных ласк, когда его стосковавшийся уд пел и плясал, повинуясь вечному древнему зову, вовсе не осталось сил укорять ее или сопротивляться. Так его никто не тешил, а это ведь тоже чего-то стоило. Никуда уезжать они, разумеется, не стали, начали жить вместе как муж и жена в Ямской слободе, в опустевшем домике Дорофеи Саввишны. Ольга не работала, ходила по приютам, выискивая подходящего ребеночка. Ровно полгода. Потом она собралась и сбежала назад, в Москву, без ультиматумов или дипломатических переговоров. Злой Платон послал вслед проклятия и зарекся вспоминать ее огненные глаза, желтую юбку и бесстыдные умения.

Тоня не родила: то ли беременность оказалась обманкой, то ли выкинула на раннем сроке. Теперь Липатьев ходил на работу в лавку, толку от него большого не было, но и выгнать не получалось. Всем заправлял Сенцов, но по привычке хозяином считался Иван Никитич.