Книга Жирандоль, страница 202 – Йана Бориз

– Молочница? Хорошо. Возьму вас к себе на ферму, у меня две работницы на сносях, руки не помешают. – Он лукавил, доярок хватало с лишком. Но попробуй брось эту еврейскую мамашу на распутье, так она еще какого-нибудь сутенера подыщет. – Письмо в рейхскомиссариат Остланд направлю. Пока ответа не получим, пригляжу за вами.

Так Берта переехала в Миссисипи вместе с Сарой и Лией, стала работать на ферме, потихоньку учила английский и радовалась хозяину, как будто он спас ее как минимум от смерти. Лия нашла работу неподалеку, в таком же, как у семьи Корни, особняке колониальной эпохи с толстыми балясинами террас и просторным погребом, где мирно стояли, не зная о войне, бочки и пыльные бутыли. Гебиткомиссар прислал доброжелательный ответ вместе с копией метрики Сары Наумовны Злотник, заверенной печатью со свастикой. Что ни говори, немцы – аккуратисты, все у них под контролем, до запятой проверено и начисто переписано. Мистер Локшин в скором времени принес новенький документ для Сарочки, по которому она могла ходить в школу.

Аркадий с удивлением замечал, что Берта совсем не старая, даже интересная, что она вовсе не глупая, пусть без образования, но не пропащая. Она любила и умела работать, не пасовала, не перечила. Отличное приобретение для фермы. Как же она могла сесть в лужу с этим прощелыгой Хосе? Почему при первой встрече вела себя как полоумная.

– Вы знаете, Аркадь Михалыч, я иногда дура становлюсь, – поделилась она однажды.

Мистер Корни растерялся и хмыкнул, как бы в подтверждение. Тут же опомнился, начал разуверять, но Берта махнула рукой и рассмеялась:

– Когда я не на земле, то весь рассудок уходит в желудок и там сидит, собирается наружу. Страшно-таки до беспамятства. Я когда Сару рожала, в Ленинграде оказалась. И там как дура была. И здесь тоже.

– Сейчас война, мэм, сейчас все не в своем уме, – галантно отбоярился Аркадий.

Но ум к ней возвращался семимильными шагами: она наладила поставки молочки еврейской общине, чертовски выгодно, потому что производство велось по кошерной технологии: в отдельной посуде и с благословения раввина. Аркадий подсчитывал барыши, Берта расцветала и молодела на глазах. В начале 1945-го к семье добрался Наум, изможденный, но веселый. Его освободили из концлагеря. Жена и дочь плакали навзрыд, не надеялись увидеть живым, да еще и за океаном. Это Аркадий нашел по своим каналам, написал, денег отправил. До последнего не говорил семье, чтобы не сеять напрасных надежд, а получилось лучше некуда – сюрприз.

– Я ничего не буду рассказывать, – гордо заявил совершенно лысый и беззубый Наум, – про лагерь – ни слова. Баста. Я хочу забыть этот шалман и никогда не вспоминать. От одних воспоминаний умереть можно. А я уже несколько раз умер, мне сверху не надо.

Он сдержал слово: никогда не вспоминал о пережитом в концлагере, даже по телевизору не смотрел и по радио не слушал. Заодно и про Советский Союз не вспоминал, слова «коммунизм» и «партия» из речи вырезал и сжег. Сразу после победы.

Жизнь Берты стала походить на сказку: муж, капиталец, свой уютный домик, и никто не преследовал за визиты в синагогу. А тут еще Лия замуж выскочила за богатенького американца, уехала в соседнюю Луизиану и начала слать подарки. Осталась одна нерешенная задача: отыскать Льва. Но и ее Аркадий Михалыч быстренько уладил через своих корреспондентов, на время войны притихших, а после победы зазвеневших с новым, невиданным энтузиазмом. Еще бы, теперь к первым волнам белой эмиграции прибавились беженцы, эвакуированные, снятые с поездов в безымянных выселках, оставшиеся без родителей детдомовцы и беспамятные раненые. Полстраны кого-то искало, оплакивало.