Книга Жирандоль, страница 199 – Йана Бориз

О том, что будет больно, она не думала: страшила встреча с Ха-Шем и прошибала жуткая жалость за Сарочкину непрожитую жизнь, незацветшую юность, нерожденных деток.

– Attention![164]– закричал пилот.

Желтолицый юноша, сидевший в передней части лицом к пассажирам, начал громко и много говорить на разных языках. До русского или белорусского дело не дошло, самолет мягко коснулся земли, подпрыгнул и покатился по грунтовой дороге.

– Don't move[165], – донеслось спереди.

Оказалось, что посадок две или три, кого-то подсаживали, что-то выгружали, снова взлетали, садились. За этот полет – первый и последний в своей жизни – Берта трижды умерла. На землю она ступила дрожащей ногой, которая сразу подкосилась, уронила тело в грязь. Воздух пах солью с нотками авиационного топлива, совсем не такой, как в лесу.

– Дальше поплывете на корабле, – с сильным акцентом сказал тот, кто сидел спиной к кабине пилота и всю дорогу раздавал указания, – доброго пути.

Беженцы потащились на подводах и пешком за военным в смешной беретке. Этот вообще ни слова ни по-русски, ни по-польски не знал. Зато раздал кульки с сухим печеньем, сгущенкой и аккуратно завернутыми в специальную бумагу крошечными брусочками масла. Правда, есть не хотелось, наоборот, все внутренности стремились выпасть наружу и приходилось часто сглатывать. Но это не пугало, это второстепенно. Главное – под ногами настоящая земля, которая не шаталась, не вихляла и не закручивалась в спираль.

Их не заставили долго ждать: наскоро осмотрели документы и повели по трапу на судно. В тот момент, по всей видимости, Сарочкина справка находилась при матери, иначе как бы ее пустили? Снова желанная твердь ушла из-под ног. Правда, никто не стрелял, и берег – пусть и чужой, клокотавший непонятными наречиями, но все же берег, – находился совсем рядом. В каютах мест не хватало, и прибывших определили в просторное помещение, кажется трюм. По крайней мере, окон не было, а в стенки отчетливо бились волны. Снова затрепетали внутренности. Берта упала без сил на сваленные в кучу ватники. Только бы удержать внутри блевотину, до борта она уже не добежит. Лия и Сара, как ни странно, вовсе не страдали от качки, суетились, приносили откуда-то кипяток, даже ели и непринужденно болтали с соседями. Берта им не завидовала, просто радовалась, что не нужно ухаживать, успокаивать, молиться за них. Где бы взять силы для всего?

Ей все равно пришлось бежать на палубу, изрыгать кислую клейкую жижу, дрожать в ознобе, валяться без сил под ногами у матросов, мерзнуть, как в аду, ползти назад, на свое место, чтобы согреться, и снова мчаться наверх, нагибаться над высоким поручнем, едва-едва, из последних сил, видеть сквозь слезы серые бездушные волны без конца и края. Она не понимала, сколько дней и ночей это длилось, даже не помнила, вились ли вокруг нее в эти дни беззастенчиво радостная дочка и озабоченная сестра. Наконец нутро сжилось с пребыванием в потерянном мире без оси и опоры, нехотя, со скрипом, позволило встать на ноги и проглотить черствую корочку, посыпанную солью. Вот тогда, наверное, и пропала злополучная справка. Лийка небось показывала проверяльщикам и забыла спрятать на место. Или Сарка. Какая разница? В порту Нового Орлеана у Берты в тряпичном конверте оказались только две справки, заботливо переложенные бумагой: ее собственная и сестры. За дочку ни клочка бумаги.