Книга Жирандоль, страница 198 – Йана Бориз

Берту он увидел едва не под колесами собственного автомобиля. Старая еврейка с пожелтевшим не – здоровым лицом почему-то пряталась в разросшихся на полтротуара кустах падуба, усеянных опасными черными ягодками. В России растение называли остролистом, оно не являло особой красоты, однако, когда клали брусчатку перед входом в контору, Аркадий приказал оставить: пусть будет зеленое пятно, все-таки повеселее. Куст из благодарности разросся, не отсыхал колючими ветками, регулярно радовал обильным урожаем, в котором никто не нуждался. Сначала мистер Корни решил, что дремучая баба хотела украдом наесться ягод, и психанул:

– Hi, mam, it's prohibited. They are poisonous. Danger![163]

– Ой, не пойму, айм сорри, – закудахтала баба и покрылась ржавыми пятнами.

– Вы по-русски говорите? – Он недовольно захлопнул дверь машины.

– Да-да, по-русски я.

– А отчего сидите в кустах? Разве грамоте не обучены? Написано же «Общество помощи российским беженцам».

– Я… я не российская. – Ржавчина на лице постепенно переходила в первосортный бордо. – Мы с Могилевщины.

– Какая разница? Добро пожаловать. – Он галантно распахнул перед ней низенькую дверь. На еврейке красовалось помятое зеленое платье, в каких разгуливали по набережной африканские няньки с белыми карапузами, наверное, утащила с помойки. Из-за цвета платья он и не заметил ее в кустах.

Берта ступала в незнакомом помещении по вершку, семенила, Аркадий устал уступать ей дорогу, но торопить леди не позволило воспитание. Наконец они вползли в его кабинет, он раздраженно прошел за большой чинный стол и уселся в рыжекожее кресло, а она замялась перед краешком истоптанного ковра, не смела поставить ногу и застыла глупым изваянием с открытым ртом.

– Чем могу служить? – Мистер Корни не хотел тратить время на эту нелепость в подобранном на помойке платье: сразу видно, что ничего толкового не скажет.

– Если меня отправят-таки назад в СССР, то я прыгну за борт и утону.

– Хм… Ваша воля. – Он криво усмехнулся. – А что, плавать не умеете?

– Умею. – Она растерялась. – Но разве мне не все равно умирать? Немцы-таки евреев не щадят.

– А почему вас отправят назад? Вроде бы никого не отправляют.

– Я потеряла… – Ее рот скривился, поплыл. – Потеряла жеж таки, дура-а-а-а.

– Но-но, не надо плакать. Сначала объясните. – Аркадий со вздохом встал из-за стола, налил из графина воды, принес посетительнице и почти насильно усадил ее за стол, придерживая за плечи. – Так кто вас грозится отправить назад?

– Я на самолете никогда не летала-а-а. И на корабле.

– На корабле тоже не летали? – участливо пошутил он.

– Да… А тут пришлось. И я… я не знаю как. Вот как с вами разговариваю. В общем… – Она вытащила из-за пазухи огромный носовой платок и стала вытирать щеки, глаза, рот.

Берта на самом деле не знала, как и куда делась справка о Сарочкином рождении. В самолете вроде еще была, но там никто и не спрашивал. Внизу грохотало, пилот орал на непонятном языке, в желудке скопились страх и желчь, спешили наружу. Немцы знали, что по ночам в чешские леса наведывались американские самолеты, ждали их и, конечно, обстреливали. Слева от нее тоненько визжала скрючившаяся Лия, за ней замерла нежным библейским профилем Сара, которая вовсе не боялась ни высоты, ни побега в иноземщину. Маленькая и завороженная. Ей весь мир казался доброжелательным сном. Пожилая пани вцепилась в правый рукав ватника и истово молилась на идише. Берта скосила глаза в сторону окна – темнота стелилась волнами, как море. Вначале совсем вакса, потом с россыпью желтых точек, потом вдруг розово-оранжевая пена взрыва. Берта подумала и тоже начала шептать запрещенные слова молитвы. А что? Какая теперь разница? Все равно умирать.