Книга Жирандоль, страница 194 – Йана Бориз

Бесноватый, бунтарский говор реки беспрепятственно преодолевал неширокую просеку и без стука входил в открытое окно. Вместе с ним пробирался и сырой землистый запах. Аркадий Корниевский раскурил трубку, закашлялся, потер кулаком крепкую, не отцветшую с годами грудь под атласным халатом. Он специально просыпался раньше положенного, чтобы в неспешных утренних сумерках выпить чашечку крепкого кофе под аккомпанемент душистой трубки. К сигарам он так и не пристрастился, а от папирос отвык, они отдавали конской мочой и портянками, фи! Над величавой Миссисипи стелился туман, но привычный глаз уже различал притаившегося огненного тигра, что вот-вот ухватит за бок бесформенное белесое тело, жадно откусит сначала восточное плечо, потом макушку, а вслед заглотит и рыхлое пузо, освободив сияющую гладь для собственных азартных игрищ.

Гарри сидел на крошечной террасе второго этажа старого добротного дома в колониальном стиле: с тупыми колоннами без завитушки, без подмигиваний, с двустворчатыми дубовыми дверьми заниженного фасона – по крайней мере, недостаточного для полковничьего роста. Анфилады комнат разделили уже сами Корниевские, купившие ферму в конце двадцатых у проигравшегося француза. Отец оказался умелым хозяином, даром, что на чужой земле, и оставил Аркадию прибыльное дело с тремя десятками работников и несчетным стадом коров, с пастбищами, поросшими невиданными травами, с могучей рекой, протекавшей по границе владений. Превосходный капитал, как сказали в банке.

У американцев все сводилось к капиталу: и фамильные драгоценности, которые пошли на покупку земли, и породистые скакуны, которых он ни за что не хотел продавать, держал для души. Уже двадцать лет Гарри – первосортный американец с положительным сальдо на счете, но для него до сих пор земля не капитал, а вотчина, бриллианты – память, а лошади – друзья. Хотя эта ферма действительно не вотчина, не земля предков, политая их кровью. Его земля осталась в России, ее сейчас пахали красные трактористы, а в их доме хозяйничал очередной депутатский сброд. Тоска неистребимая!

Такие мысли он позволял только поутру, пока никто не видел. В остальное время положительный американский предприниматель ничем не отличался от прочих преуспевающих джентльменов: считал, умножал, торговался, обманывал и пускал пыль в глаза. Он теперь представлялся мистер Гарри Корни, так и короче, и удобнее для английской челюсти, не привыкшей проговаривать много букв сразу, и самому полегче: как будто он не дворянского рода Корниевских, не славного офицерского звания, а просто некий мистер Корни – коммерсант, чья задача – множить пресловутый капитал и не думать о судьбах мира.

Трубка наконец разгорелась, аромат табака смешался с запахом кофе и получился настоящий клубный флер. Каждую трубку докурят до конца. Одна принесет наслаждение, навеет приятные мысли, а другая будет безжалостно царапать горло и рождать глухой кашель.

Когда Аркадий Михайлович отступал от Харькова в составе деникинской армии, он твердо верил, что через год, много – через два, снова будет мять сапогом эти маковые поля, чертыхаться от вечных буераков на этих же самых дорогах. Не могли красные победить! За ними ни денег, ни оружия, ни знатоков военного дела. Но через год, проведенный в дымных забегаловках Варшавы и Бухареста, ничего не изменилось: белая гвардия не множилась, золото проедалось, оставшиеся под красными крестьяне не бунтовали, не призывали на помощь прежних хозяев. Кое-где, конечно, имелись очажки, но несерьезные, местечковые, ради них не стоило кидаться в пламя войны. Да еще и с незажившим хвостом. Фронтовые сподвижники по одному отваливались от белого движения, кого-то уносило пьянство или роковая красотка в супружеском алькове, кого-то выбивала из строя красная агентура. Большевики же, напротив, обрастали военным мясом, накачивали оружие и стратегию – одним словом, матерели. Если в 1918-м на них смотрели как на занозу в пятке, как на прыщ, который вовремя не выдавили и он без присмотра загноился, то теперь чирей разросся в настоящую гангрену и сожрал тело великой империи.