Книга Жирандоль, страница 151 – Йана Бориз

Своих собственных отпрысков Августина тоже не баловала: запрягала в хлопоты по дому, по огороду, отправляла старшего в поле к отцу с харчами и требовала примерных отметок:

– Стенюшка, солнышко, если учительский сынок не станет стараться, что тогда остальные? Твою мамку ни во грош ставить не будут. Коли своему сыночке не смогла внушить, кто ж мне чужих-то доверит, а?

Она нехитро обманывала пацана и убегала на службу, зная, что теперь Стенька и мелочь накормит, и дров натаскает, и в школу придет в чистом, причесанный, опрятный, с полным портфелем выполненных заданий.

В мае 1941-го Августина сшила себе новое платье из темно-синего репса с шелковым белым воротником и красовалась на последнем звонке как выпускница, а не как премудрая учительница. Ей даже показалось, что завуч косо посмотрела, ну и пусть. Все равно ее детишки самые звонкоголосые, самые дисциплинированные и вообще самые-самые-самые. Не зря говорят, что любовь к учебе лежит через любовь к преподавателю.

А в июне она порвала свое нарядное платье, выдрала кусок спины с мясом, зацепившись за щепастую раму. Потому что началась война: тут не до платьев. С выпускного мероприятия, загулявшего до позднего утра, она возвращалась в новом платье в последний раз, поэтому и пришлось лезть через окно в пустую школу, чтобы разбудить хмельного сторожа.

Никиту сразу призвали на фронт, но отправили учиться на танкиста. Трактор или танк – оба начинались с буквы «т». Почему-то это известие Гутю успокоило: в танке, за броней не так-то легко будет его достать.

Осень началась не с учебы, а с колхозных полей, занятия задержались со стартом, потому что надлежало убрать урожай без мужиков. Старшеклассники тоже вышли на жатву, радуясь, что вместо учебников им выпала трудовая повинность. Но уже к третьему дню смешки раздавались все реже, а тяжелые вздохи – все чаще. Бабы не ленились, волокли тяжелые снопы и сгружали на телеги. Там подростки со стариками увязывали, укладывали и свозили на элеватор. С хлебом разобрались быстро, навалились всем миром, а с картошкой оказалось труднее. Над степью пролились первые дожди, поля расквасились, на сапоги налипала бугристыми каблуками жирная грязь, волочилась, цепляя вялую ботву, мешала ходить. Лопаты не отваливали землю, а черпали, как тяжеленный половник с похлебкой. Последних призывников, что еще помогали в августе и начале сентября, загрузили в вагоны и отправили на фронт. Оказалось, что от них проку было о-го-го. Теперь на поля выходили все: и средние классы, и младшие. Искать клубеньки и складывать в корзины для них самое то. Бабы и подростки копали, мелюзга копошилась в грязи, собирала кругляки, отряхивала налипшую кашу.

– Без картохи не пойдет, кимылда![129]– Звеньевая Маржанка не давала лениться. – Ай, шайтан, кайда барасын? Кимге тастадын мынаны?[130]

Когда на пятый день она охрипла, Августина, грешным делом, даже обрадовалась, иначе голова болела от неумолкавших окриков. Стенька трудился с матерью бок о бок, а младшенькие отставали, от них больше мороки, чем подмоги.

В октябре наконец пошли в школу, снова начались тетрадки и заученные стишки. Спина ныла от полевой натуги, руки огрубели, почернели, учительская ручка смотрелась в них неуместно. Но уже через неделю в школу прибежала похудевшая Маржан и попросила подмоги на складах: зерно горело, надо проветривать, молотить, а рук нет. Августина отложила ручку и пошла сушить урожай: еще не хватало, чтобы их труд пропал даром! Этот хлеб – залог победы над врагом. Его отправят на фронт, и Никитка повечеряет в своем танке сдобным куличом. Оттого и выдюжит, вернется к детям живой и невредимый.