Книга Охота на волков, страница 199 – Валерий Поволяев

Бензин ныне – это проблема из проблем, баки своих машин могут заправлять только коммерсанты, люди в красных пальто и пиджаках, некоторые даже брюки стали носить бруснично-красные, под цвет крови, что они готовы проливать, «быки» и «шестерки», вся эта братва, «мясо», которое Головков ненавидел и которое причиняло ему столько хлопот, пытаясь взять верх над милицией, чекистами, прокуратурой…Иногда братки подбирались совсем близко, на расстояние вытянутой руки, и тогда он ощущал на своей глотке чужие пальцы и немало сил приходилось вкладывать, чтобы эти пальцы оторвать от горла.

Но ведь наступит момент, когда пальцы «быков» все-таки сожмутся у него на шее и он не сумеет ничего сделать с ними. От этого ему стало горько, он даже расстроился, покрутил головой, словно бы хотел вытряхнуть из себя худые мысли, взялся за телефонную трубку.

Набрал номер прокурора.

– Сергей Сергеевич, у тебя бензин есть? – и, услышав в трубке слабенькое, далекое, словно Лысенко находился в Магадане, а Головков продолжал воевать в Краснодаре, «нет», просипел надсаженно: – Йй-эх!

– Ты чего? – встревожился прокурор.

– Мой стотрудник сидит на хвосте у объекта… у одного подлеца, в общем, и вынужден бросить его. У нас кончился бензин.

– И у меня кончился. Обе машины на приколе.

– Вот жизнь пошла! – тоскливо пробормотал подполковник.

Наружное наблюдение пришлось прервать. Подполковник полагал – временно. Не может быть, чтобы он в родном городе не добыл литров сто пятьдесят – двести бензина. Были бы у него деньги – купил бы. Но денег нет. Зарплату не выдали и выдавать, судя по всему, не собираются; деньги же из неприкосновенного фонда, выделенные на разных стукачей, осведомителей, доносчиков и прочих деятелей, без которых милицейская работа немыслима, он не имел права трогать.

Да и, если честно, оставалось там всего ничего, пшик. Последнюю кучку он выгреб, когда расплачивался с Ленькой Коркиным, – и не жалел, что отдал деньки пацаненку, было бы больше – отдал бы больше, – все, сейф его почти пустой, а на деньги, что в нем остались, бензина не купишь, только воду.

Подполковник выругался матом, сел за стол, обхватил руками виски, сдавил их и замер в неком странном оцепенении.

Кто-то постучался в дверь, Головков, не поднимая головы, пробормотал негромко: «Нельзя!» – и дверь так и не открылась – сотрудник, находившийся за ней, услышал слабый голос подполковника и не решился войти.

«Ну как тут работать, как жить дальше? – больная, какая-то душная мысль, перекрывшая ему воздух, давила на виски, стискивала затылок, он ощущал себя загнанным в замкнутое пространство, очень малое по размеру, и теперь мотался по нему, будто больной. – Что делать, если я не могу выплачивать зарплату людям, которые рискуют собой, не могу снабдить их одеждой – участковые ходят с заплатами на рукавах и заднице, не могу выдать современное оружие, не могу пересадить с дребезжащего гнилого уазика на технику, от которой бандиты не смогут уйти? Что делать? Как жить дальше, как бороться?»

Не было ответа подполковнику.

Просидев в оцепенении минут десять, он со стоном разогнулся, растер пальцами виски. Киснуть, как протухший фрукт, было нельзя. И тем более нельзя было опускать руки и сдаваться.

– Ладно, – пробормотал он угрюмо, – еще не вечер… Я вам, господа, устрою тю-тю на Воркутю, время это обязательно придет. Жизнь, она как зебра, она полосатая, одна полоска черная – одна белая, две полоски черные – одна белая, пять полосок черных – и все равно одна белая выпадает – и так до самого конца, – голос у Головкова был заведенный, бесцветно-чужой, злой, словно бы и не он это говорил, а кто-то другой…