Книга Мутные воды, страница 80 – Дженнифер Мурхэд

Трэвис указал на байу.

– Скинь ее туда. По другую сторону дамбы.

Я дрожащей рукой ставлю кружку с кофе на кухонный стол и стараюсь удержать в желудке выпитую жидкость. В доме тихо. В окне над раковиной виднеется ярко-голубое небо. Мои дни в этом городе тянутся дольше обычного. Как будто мне действительно нужен лишний час, чтобы посидеть и поразмыслить о том, что я видела.

Я смотрела и пересматривала запись на кассете, останавливая сразу после того, как мама скинула тело босса в багажник, а затем перематывала назад, чтобы посмотреть еще раз. Но никогда не доходила до того момента, когда в кадре появлялась я сама – я-семнадцатилетняя. Я должна была это сделать. Мне нужно это увидеть. Мне нужно это принять. Но я не смогла. Я продолжала смотреть на Мейбри и маму снова и снова. Возможно, для того, чтобы убедиться: я видела именно то, что видела, и мне это не почудилось. А возможно, для того, чтобы наказать себя за то, что я думала, будто поступок, совершенный мною по маминой просьбе много лет назад, был совершенно безобидным. Я твержу себе то, что говорила бессчетному множеству людей: «Ты была ребенком». Но мама ребенком не была. Она знала, что делает. И послала меня туда, чтобы избавиться от этой машины. Избавиться от этого тела.

Затем мне приходит в голову то, о чем я не подумала ранее. Острая тревога, вызванная ею, словно пронзает мне горло, перекрывая дыхательные пути, и я не могу даже сделать вдох. А что, если ее босс не был мертв?

Я вскакиваю из-за кухонного стола и извергаю содержимое желудка в раковину. Я содрогаюсь в рвотных спазмах, пока в желудке не остается только желчь. Я включаю воду, полощу рот, а затем прислоняюсь спиной к стойке. И тут приходят слезы. Сначала они медленно, беззвучно текут из глаз, но спустя несколько мгновений переходят в глубокие гортанные рыдания. Только через несколько минут мне удается отдышаться. Он не мог быть живым. Это невозможно. Я видела, что произошло. Если бы он остался в живых…

И тут я слышу шум. Мотор пикапа или грузовика. Старая модель без глушителя. Я бросаюсь к окну в прихожей и вижу хвостовые огни машины, движущейся по дороге к воротам. Похоже, это грузовик Дойла. Он последний человек, которого я хочу здесь видеть.

Я бегу наверх за своим пистолетом, меня бьет нервная дрожь. Оружие мое лежит там, где я его оставила, – незаряженное. Я хватаю из сумки коробку с патронами и заряжаю пистолет, затем осторожно возвращаюсь к окну. Включаю огромную люстру в прихожей и смотрю наружу. Подъездная дорожка пуста. Я отпираю входную дверь.

Позднее утро, такое же жаркое, как в любой другой день. Ни намека на ветерок. В небе над головой ни малейших признаков, что в ближайшее время на нем могут собраться облака. Птицы щебечут в кронах дубах. Цикады уже проснулись и тоже стрекочут. Чем жарче погода, тем раньше они начинают свои песни. Влажность ощущается как тяжелое одеяло, и пот выступает у меня на шее еще до того, как я дохожу до ступенек веранды.

Я сажусь и пытаюсь справиться с потоком эмоций, струящимся сквозь меня. Страх переходит в гнев, затем в раскаяние, затем в чувство вины. Он циркулирует по моим жилам, как яд. И вместе с ним приходит воспоминание о том, что сделала Мейбри. «Ох, Мейбри…» Я утыкаюсь лицом в ладони. Мейбри пыталась защитить маму. Мама пыталась защитить Мейбри. А я все еще пытаюсь защитить их обеих. Но этот круг защиты становится все более и более токсичным.