Книга Убийство перед вечерней, страница 10 – Ричард Коулз

– Ну и футболка у Алекса! – заметила Одри. – Просто вырвиглаз! А Бернард-то хоть заметил, как ты думаешь?

– По-моему, он почти все замечает. Но это, конечно, очень в духе Алекса – надеть такую футболку на чаепитие с ректором.

– Вот и я о том же. Право же, Бернард должен был сделать ему замечание.

– Возможно, он предпочитает не ввязываться в эти баталии. А может, намеренно закрывает глаза на то, чего не желает видеть. Хочет мирной и спокойной жизни.

– По-моему, он человек не робкого десятка. Как-то раз, когда в имении были посетители, одна заинтересованная солидная дама спросила его, каково это – жить в доме, имеющем историческую ценность. Бернард ответил: «Да полный трындец!» Только вместо «трындец» он употребил другое слово.

Они подъехали к воротам парка, и те открылись, как по волшебству: Бернард установил в них электрический мотор. Привратника уже многие годы не было, а привратницкую оккупировал Алекс: это было его маленькое личное имение внутри имения, здесь он мог жить и работать.

За воротами начиналась Главная улица (удачное название для единственной улицы в деревне), а вдоль нее – вереница магазинов, как в старину торговые лавки за городскими воротами: почта, универсальный магазин и чайная «Цветы» с гербом де Флоресов на вывеске. Чайную держали Стейвли, и работала она только в туристический сезон, который начинался в День открытых дверей. Рядом находился магазин Стеллы Харпер с презабавным названием «Великосветская мода». Стелла открыла этот магазин на деньги, доставшиеся ей после развода, и, хотя свое дело она начинала из чистого самолюбия, оно неплохо окупалось: все состоятельные местные дамы, включая мать Дэниела, именно здесь покупали наряды марок «Триковиль», «Джейгер» и «Кантри кэжуалс».

– Наверное, людям вроде Бернарда приходится как-то вертеться, но лучше уже вряд ли станет, – сказала Одри. – Ты бы видел, что творилось после войны, когда налоги подскочили и семьи разорились, продали имущество и переехали в Патни [26], побросав свои дома, даже если они были в порядке. Часть домов конфисковали и заколотили. Что поделать, война. Война кончилась, Дэниел, но ничто не осталось прежним.

– Кажется, де Флоресов она не слишком коснулась. Возможно, они были достаточно богаты, чтобы переждать шторм.

– Думаю, коснулась, – сказала Одри. – Война всех нас коснулась. А ты совсем ее не помнишь? Ты ведь родился во время Битвы за Британию [27]. Так что для меня это уж точно были кровь, пот и слезы [28].

– Я мало что помню. Мне же в День победы было всего пять. Все же я скорее послевоенный ребенок, чем ребенок войны. Я помню воронки от бомб. И игры, в которые мы играли: Hände hoch, Englische Schweinehund![29]Помню, в школе у нас был учитель с деревянной ногой, он говорил, что потерял ногу в битве при Эль-Аламейне [30]. И продукты по карточкам тоже помню, конечно.

И Дэниел вспомнил умирающего человека, которого посещал пару дней назад, – спокойного, в ясном сознании, но уже неспособного держать воспоминания при себе в предчувствии близкой смерти и под действием морфина. Он рассказал Дэниелу о высадке в Нормандии и о боях за деревни, лежавшие между Парижем и Руаном, о том, как он забил штыком немецкого солдата, совсем еще мальчика, даже не ровесника, и о том, как эта смерть разрасталась в его сознании с течением лет, так что под конец он думал об этом уже непрестанно. Но близким он ничего такого не рассказывал. Дэниел выяснил это, когда договаривался о похоронах с его вдовой и сыновьями: они ничего не знали. «Он хотел оставить эти воспоминания там, на войне, – сказала вдова. – Считал, что незачем нести их домой».