Книга Последняя граница, страница 59 – Алистер Маклин

– Мисс Иллюрина, вы ведь не созданы для всего этого, – тихо произнес он. – Мало кто готов к такому положению дел. Вы же не уезжаете и ведете такую жизнь не потому, что она вам нравится.

– «Нравится!» Боже правый, кому может нравиться такая жизнь? Ничего, кроме страха, голода и репрессий, а для нас – постоянных переездов с места на место. Мы постоянно оглядываемся через плечо, нет ли там кого, оглядываемся и боимся при этом: вдруг там кто-нибудь есть? Сказать слово в неподходящем месте, улыбнуться, когда нельзя…

– Вы бы завтра уже уехали на Запад.

– Да. Нет-нет, я не могу. Не могу. Видите ли…

– Из-за мамы?

– Мама! – Он почувствовал, как она придвинулась к нему, повернувшись и вглядываясь в темноту. – Моей мамы нет в живых, мистер Рейнольдс.

– Нет в живых? – В его голосе прозвучало удивление. – Ваш отец говорит другое.

– Я знаю. – Ее голос смягчился. – Бедный, милый Янчи, он никогда не поверит, что мамы больше нет. Когда ее забирали, она уже умирала, от одного легкого почти ничего не оставалось, она не прожила бы еще и пары дней. Но Янчи никогда этому не поверит. Он перестанет надеяться, только когда перестанет дышать.

– Но вы говорите ему, что тоже верите в то, что она жива?

– Да. Я остаюсь здесь, потому что я – все, что у Янчи есть в этом мире, и я не могу его бросить. Но если я скажу ему об этом, он завтра же переправит меня через австрийскую границу – он никогда не позволит мне рисковать жизнью ради него. Поэтому я говорю ему, что жду маму.

– Понятно, – единственное, что смог ответить на это Рейнольдс. И подумал: а сам он смог бы сделать подобный выбор, окажись в такой же ситуации, как она? Он вспомнил, как ему показалось, будто Янчи безразлична судьба его жены. – А ваш отец пробовал разыскать вашу маму?

– Вы ведь думаете, что нет, не пробовал? Он всегда производит такое впечатление – не знаю почему. – Она помолчала, потом продолжила: – Вы не поверите, никто не верит, но это правда: в Венгрии девять лагерей, и за последние полтора года Янчи побывал в пяти из них – маму искал. Побывал, и, как видите, вернулся. Что-то невозможное, правда?

– Что-то невозможное, – медленным эхом повторил Рейнольдс.

– И еще он прочесал тысячу, больше тысячи колхозов – или того, что было колхозами до октябрьского восстания. Он ее не нашел и никогда уже не найдет. И все равно ищет, все время будет ее искать – только не найдет никогда.

Что-то в ее голосе привлекло внимание Рейнольдса. Он осторожно протянул руку и коснулся ее лица: щеки были влажными, но Юля не отвернулась, не воспротивилась прикосновению.

– Я же сказал: это не для вас, мисс Иллюрина.

– Юля, называйте меня Юля. Не нужно произносить эту фамилию даже мысленно… Зачем я вам все это рассказываю?

– Кто знает? Но расскажите мне еще – расскажите про Янчи. Я немного слышал о нем, но совсем немного.

– Что я могу рассказать? Вы говорите «немного», но я и сама не так много знаю об отце. Он никогда не говорит о прошлом и даже не объясняет, почему не говорит. Наверное, потому, что сейчас он живет только ради мира, чтобы настал мир и чтобы помочь всем, кто не может помочь себе сам. Так он сказал однажды. Думаю, его мучают воспоминания. Он так много потерял и стольких убил. – Рейнольдс промолчал, и Юля продолжила: – Отец Янчи был одним из руководителей Коммунистической партии Украины. Он был хорошим коммунистом и при этом хорошим человеком – так бывает, мистер Рейнольдс. В тысяча девятьсот тридцать восьмом году он – как и почти все ведущие деятели украинской компартии – погиб в застенках тайной полиции в Киеве. Тогда-то все и началось. Янчи казнил палачей и кое-кого из судей, но слишком многие были против него. Его увезли в Сибирь, и он провел полгода в пересыльном лагере во Владивостоке. Сидел там в подземной камере, дожидаясь, когда лед растает и за ними придет пароход. Полгода он не видел дневного света, других людей не видел полгода – объедки и помои, которые считались едой, ему спускали через люк. Все знали, кто он, и умирать ему предстояло долго. У него не было ни одеяла, ни кровати, температура была намного ниже нуля. В последний месяц Янчи перестали давать даже воду, но он выживал, слизывая иней с железной двери своей камеры. Все начинали понимать, что Янчи – неубиваемый.