Книга Последняя граница, страница 57 – Алистер Маклин

Юля сильно дрожала. Рейнольдс удивленно всматривался в нее в почти полной темноте сторожевой будки. В тесном помещении, укрытом от снега и пронизывающего ветра, было почти уютно, и даже через пальто он чувствовал своим плечом тепло Юлиного плеча. Рейнольдс потянулся к руке девушки – когда они пришли сюда десять минут назад, она сняла перчатки, чтобы растереть руки и восстановить кровообращение, – но та отдернула ее, словно прикоснулась к огню.

– Что с вами? – с недоумением произнес Рейнольдс. – Вам никак не согреться?

– Не знаю… Нет, знаю. Мне не холодно. – Она снова задрожала. – Дело… дело в вас. Вы слишком жестоки. Я боюсь жестоких людей.

– Боитесь меня? – В голосе Рейнольдса прозвучало недоверие, он и правда не мог в это поверить. – Девочка моя дорогая, да я и волоска на вашей голове не трону.

– Я вам не девочка! – После миновавшей внезапной вспышки голос ее сделался тихим и тонким. – Знаю, что не тронете.

– Тогда в чем же, черт возьми, я виноват?

– Ни в чем. В том-то и беда. Дело не в том, что вы делаете, а в том, чего не делаете, чего не показываете. Вы не проявляете никаких чувств, никаких эмоций, интереса к чему-либо, вас ничто не беспокоит. О да, вам важно сделать свою работу, но вам абсолютно безразличны способы, то, как вы ее делаете. Вам главное – достичь цели. Граф говорит, что вы всего лишь машина, механизм, предназначенный для выполнения определенной задачи, но вы не живете, не существуете как личность. Он говорит, что вы, похоже, единственный известный ему человек, который никогда и ничего не боится, а он боится людей, которые никогда ничего не боятся. Представьте себе! Граф, и боится!

– Представляю, – мягко промямлил Рейнольдс.

– Янчи говорит то же самое. Он говорит, что вы не моральны и не аморальны, у вас просто нет нравственного начала, зато есть определенные заданные пробританские и антикоммунистические установки, которые сами по себе ничего не стоят. Он говорит, что вы решаете, убивать или нет не по принципу «хорошо или плохо», а просто из соображений целесообразности. Он говорит, что встречал сотни таких молодых людей в НКВД, Ваффен-СС и других подобных организациях – они слепо подчиняются и слепо убивают, никогда не задавая себе вопрос, хорошо это или плохо. Вся разница, говорит мой отец, в том, что вы не будете убивать без причины. Но это единственное отличие.

– Я, вообще-то, вполне дружелюбный, – пробормотал Рейнольдс.

– Вот! Понимаете, о чем я? Вас ничем не проберешь. Что было сегодня вечером? Вы засовываете связанного человека с кляпом во рту в шкаф и оставляете его там задыхаться – может, он уже и задохнулся. Другому вы даете тумака и бросаете замерзать на снегу – он и двадцати минут не протянет. Вы…

– Первого я мог бы пристрелить, – тихо ответил Рейнольдс. – У меня же глушитель. А этот тип с кишкой, думаете, не бросил бы меня замерзать, если бы заехал мне первый?

– Вы просто увиливаете… Ну а хуже всего история с этим бедным стариком. Вам ведь все равно, какими средствами вы заставите его вернуться в Англию. Он думает, что его жена умирает, но вы будете мучить его, пока он не свихнется от переживаний и горя. Вы уговариваете его поверить вам, заставляете поверить, что если она умрет, то это он будет ее убийцей. Зачем, мистер Рейнольдс, зачем?