Книга Последняя граница, страница 121 – Алистер Маклин

В восемь часов по большому новому радиоприемнику, который Янчи недавно установил в доме, они прослушали сводки погоды и новостей. О их собственных действиях и спасении профессора ничего не говорилось, да они и не ожидали этого: коммунисты никогда бы не признались своим сателлитам в таком провале. В прогнозе погоды, предсказывавшем дальнейшие сильные и продолжительные снегопады почти по всей Венгрии, содержался чрезвычайно интересный пункт: весь юго-запад, на территории от озера Балатон до Сегеда на югославской границе, был полностью обездвижен сильнейшей со времен войны снежной бурей, все дороги, железнодорожные пути и аэропорты были полностью заблокированы. Янчи и его товарищи слушали эту сводку молча, что красноречивее всяких слов говорило о чувстве, их охватившем: если бы они предприняли свою попытку двенадцатью часами позже, то ни спасение, ни побег не были бы возможны.

В девять часов, когда сквозь густую пелену снега, повалившего снова, пробились первые серые проблески рассвета, на столе появилась вторая бутылка, и посыпались многочисленные истории. Янчи рассказал об их пребывании в «Сархазе», Граф, уже опорожнивший половину бутылки бренди, с иронией поведал о своей беседе с Фурминтом, а Рейнольдсу который раз пришлось повторять рассказ о своем путешествии по крышам вагонов. Самым жадным слушателем этих историй оказался старый профессор, чье отношение к русским хозяевам, как заметили Янчи с Рейнольдсом, когда встретились с ним в «Сархазе», резко и радикально изменилось. Начало этой перемене и изменениям в их отношении к нему было положено, по его словам, после того, как он отказался выступать на конференции, пока ему не скажут о судьбе сына, а когда он узнал, что сын благополучно бежал, все равно отказался выступать – и русские совсем потеряли над ним власть. Заточение в «Сархазе» привело его в еще большую ярость, а последнее унижение – помещение в один холодный вагон для скота с бандой закоренелых преступников – окончательно завершило его обращение. А когда он узнал о пытках, которым подвергались Янчи и Рейнольдс, гневу профессора уже не было границ. Он ругался так, что не приведи боже.

– Подождите! – сказал профессор. – Вот только подождите, когда я вернусь домой! Британское правительство, их драгоценные проекты, их ракеты – к черту их проекты и их ракеты! У меня есть дела поважнее.

– Например? – мягко спросил Янчи.

– Коммунизм! – Дженнингс осушил свой стакан с барацком и почти перешел на крик. – Я не хвастаюсь, но ко мне прислушиваются почти все ведущие газеты страны. Они послушают меня – особенно когда вспомнят, какую чудовищную чушь я нес раньше. Я разоблачу всю эту чертову гнилую коммунистическую систему, и к тому времени, когда я закончу…

– Поздно, – иронично оборвал его Граф.

– Что значит «поздно»? – возмутился Дженнингс.

– Граф просто хочет сказать, что коммунизм уже и так основательно разоблачен, – успокаивающе ответил Янчи, – и, не обижайтесь, доктор Дженнингс, разоблачен людьми, которые страдали от него годами, а не только один уик-энд, как вы.

– Вы думаете, я вернусь в Лондон и буду сидеть там сложа руки… – Дженнингс резко замолчал, а когда заговорил снова, тон его был спокойнее. – Черт побери, мой друг, это долг любого человека… Ладно, ладно, я поздно это понял, но сейчас я понимаю: долг каждого человека сделать все возможное, чтобы остановить распространение этого гнусного учения…