Книга Архонт северных врат, страница 50 – Макс Гаврилов

– Здравствуй, Хейт!

– Доброе утро, святой отец!

– Чем порадуешь?

Хейт закатил глаза вверх и вздохнул.

– Картины нет. Меня опередили, падре.

Фурье помолчал. Затем голосом, в котором Леваль явно услышал недовольство, произнес:

– Так вернись туда еще раз, пораньше.

– Хорошо, падре, я всё сделаю.

– У тебя всё в порядке?

– Всё отлично, – соврал Хейт.

– Поторопись, сын мой, у тебя два дня.

Леваль хотел спросить, почему два, но Фурье уже положил трубку. Если его план провалится, фиаско будет полным и фатальным. Хейту даже не хотелось думать о том, чем он будет заниматься в случае неудачи. Он вновь завел мотор. Нужно срочно заняться личностью этого Олега. Необходим полный анализ социальных сетей и опрос коллекционеров. Если его идея окажется пустой, то необходим будет тщательный поиск Архонта. Как же всё было близко! Он резко дал газ, машина рывком сорвалась с места, в несколько секунд набрала сотню и понеслась в направлении монастыря.

Наши дни. Санкт Петербург.

Галерея, в которой Мира назначила встречу, находилась в нескольких минутах ходьбы от квартиры, снятой Бажиным. Он быстрым шагом направился к набережной Мойки, затем свернул на Большую Конюшенную и нырнул в арку. Судя по карте, оставалось совершить еще несколько поворотов, и он на месте. Бажин не понимал, что за галерея может быть спрятана среди этих старых, налепленных друг на друга домов. Он поворачивал, проходил мимо шлагбаумов и пересекал крохотные дворики, пока, наконец, не вышел в пространство, кардинально отличавшееся от того, которое он преодолел. Справа он увидел старое двухэтажное кирпичное здание, отремонтированное и выглядевшее, как добротный особняк в центре Лондона. Оно походило на доходный дом, вытянутое по своей форме, с ровными симметричными рядами окон. Дворик был аккуратно выложен брусчаткой, в центре имелась пара кованых скамеек и недавно выстриженный газон с огромными вазонами цветущих петуний и какими-то скульптурами непонятных для Дмитрия форм.

– Это Выприн.

Он обернулся и увидел Миру. Она по-видимому давно за ним наблюдала, стоя на крыльце и скрестив на груди руки.

– Что, прости? – спросил с улыбкой Бажин.

– Модный в Питере скульптор. Вот эта, – она кивнула на груду бесформенной белой массы, изогнутой, расширяющейся от основания к вершине и огибающей черный шар в центре, – называется «Диссонанс». Символизирует борьбу за внутреннюю свободу в меняющемся мире закрепощения, и признание тщетности этой самой борьбы.

Бажин выслушал и вновь обернулся на скульптуру. За спиной раздался веселый и переливчатый смех Миры.

– Дим, я пошутила!

Он облегченно вздохнул и улыбнулся:

– Я уже собрался идти обратно.

– Я пошутила, – повторила она, – это не Выприн. Это Пилецкий.

Теперь они смеялись вместе, и Бажин вновь отметил её заразительный смех. Как тонкий колокольчик в темноте, на который хочется идти, не разбирая дороги. На Мире была строгая белая блузка и брючный костюм. Бажин не помнил, как правильно называется этот оттенок кирпичного цвета. Вроде бы «терракотовый». Того же оттенка была помада. А еще запах. Тонкий, ненавязчивый аромат, очень ей подходящий.

– Пойдем? – она кивнула внутрь галереи. – Сегодня здесь выставка «История искусства». Экспозицию готовила я, онадля тех, кто хочет понимать и ценить живопись, скульптуру, архитектуру. Так сказать, вводная часть.