Онлайн книга «Архонт северных врат»
|
Хейт давно шагал по Университетской набережной, и получал удовольствие от прохладного ветерка с Невы, наконец разогнавшего серые тучи, и улыбался выглянувшему солнцу. Дышалось свежо и радостно, воздух наполнял легкие сам, как будто Хейту и не приходилось делать вдох. Леваль миновал Меншиковский дворец, затем здание Кунсткамеры, повернул налево, к Биржевому мосту. Напротив здания Биржи располагались экскурсионные палатки, туристов зазывали бойкие уличные продавцы, очевидно, обещая показать все красоты этого города за один день. Хейт улыбнулся. Этим Петербург ничем не отличался от европейских столиц и городов, полных исторических достопримечательностей. На секунду его внимание привлек большой рекламный стенд. Что на нем написано, Леваль не понял, но одно было очевидно – стенд приглашал посетить Эрмитаж, потому как в самом центре расположилась «Даная». Правда, не Тициановская, а кисти Рембрандта. Разумеется, он знал, что эта картина является одной из самых известных в музее, что в конце прошлого, двадцатого века, она подверглась нападению какого-то сумасшедшего, облившего полотно кислотой. Так же Хейт знал, что реставрация заняла долгих двенадцать лет, и теперь «Даная» выставлена в голландском зале, но привлекает туристов еще и с рекламных стендов. Выходило, что акт вандализма пошел Эрмитажу на пользу. С определенной точки зрения. Уже шагая по мосту и разглядывая огромный золотой шпиль Петропавловского собора, Леваль вдруг остановился. Ну конечно! Разумеется! Он расхохотался и наспех вытащил из кармана телефон. Мира подняла трубку со второго гудка. – Алло! – Это Леваль. Ну, какие новости о Помпонио? – он еле сдерживался, чтобы не рассмеяться. – Да никаких. Зацепиться не за что, он во Флоренции был священником. Всё. Никаких больше данных. – Заканчивай поиски, послание имеет в виду совсем не сына Тициана! Речь идет о сыне самой Данаи! Возникла пауза. Хейт представил, как Мира распутывает клубок за ниточку, которую он дал ей в руки. – Персей… На нее пролился бог Зевс в виде золотого дождя, и она родила Персея! Дата – двадцать седьмое апреля тысяча пятьсот пятьдесят четвертого года… – Какой Персей и по сей день самый известный во Флоренции? – Разумеется, «Персей и Горгона», бронзовая статуя Челлини на лоджииЛанци! – В точку! – радостно подытожил Хейт. Он слышал, как Мира барабанит пальцами по клавиатуре. – В этот день статую установили на площади Сеньории…. Но почему «…победившему городские раздоры…»? – Знаешь, что? Я уже практически дошел до собора, сейчас я осмотрю его и вернусь, всё как раз и расскажу. Там очень интересная флорентийская история! Как раз будет время собраться с мыслями и освежить кое-какие даты, но, обещаю, ты будешь довольна! – Хорошо, тогда я буду ждать. – Чао! Итак, «у ног сына моего, победившего городские раздоры»! Хейт десятки раз видел эту статую. Гордый Персей, в правой руке держащий меч, в левой – отрубленную голову медузы Горгоны. Ногами он попирал её мертвое тело. Формы безупречны, многие художественные критики считают её первой статуей, предназначенной для кругового обзора. В те времена скульптуры и статуи заказывались для помещения в ниши, или на определенную высоту, что лишало мастера необходимости прорабатывать заднюю часть, всё равно её никто не видел. Челлини же понимал, что его «Персей и Горгона» займет свое место на площади Сеньории, в лоджии Ланци, будет рассматриваться зрителями, искушенными в искусстве, причем рассматриваться со всех сторон, и видны будут все мельчайшие детали. Безупречностью композиции и прекрасной детализацией «Персея» Леваль восхищался, ещё будучи студентом. Он вспомнил, как они с Эльмой бродили по центру города, днем грелись на солнце на берегу Арно, к вечеру шли в ближайшую тратторию[59], где пекли вкуснейшую пиццу, и сидели там до сумерек. Эльма была веселой и нежной, кофе обжигающим, а вечера прохладными. Больше всего Левалю хотелось сейчас отмотать пленку, вернуть ускользнувшее от него счастье и остаться там, во времени своей молодости. |