Книга Всегда подавать холодным, страница 11 – Макс Гаврилов

– А еще с кем в полку ротмистр был накоротке?

– Ну, знаете, граф, Михаил со всеми офицерами был дружен. У нас ведь так заведено, полк – это семья. Время теперь тревожное, гусары – легкая кавалерия, всегда под огнем, всегда на острие атак, так что любой день на войне может стать последним. Оттого и забавы соответствующие, и офицерство не только боями да походами славится.

Извольский усмехнулся. Легенды о гусарских попойках и вакханалиях бежали далеко впереди полковых знаменосцев и трубачей. Еще в бытность своей службы на флоте он, к примеру, слышал о традиции употребления напитка, именуемого жженка. В комнату вносили огромный жбан с вином, сверху на него укладывались крест-накрест сабли и водружалась сахарная голова, пропитанная ромом. Голова поджигалась, а свечи, освещавшие комнату, гасились. Зловещий свет от сахарной головы плясал вокруг, освещая лица и мундиры, расплавленный сахар стекал в вино, которое черпали ковшом и разливали по бокалам. Обжигающе пьяное зелье пили тут же, сидя вокруг жбана на коврах. Допивались до полусмерти. Утром опохмелялись шампанским либо мадерой.

– Хотя… – протянул Бальмен, очевидно что-то вспомнив. – Особенно близок Михаил был с майором Левиным. Интересный был человек. Вот он, наверное, вам больше бы о ротмистре рассказал.

– Почему «был»? – спросил Извольский. – Погиб?

– По весне утонул в своем имении. Глупая смерть. С восемьсот пятого на войне, ни царапины, а тут… Рыбу удить пошел на реку, через два дня тело в соседней деревне дворовые выловили. Судьба!

– Вы упомянули, что интересный был человек. Что же в нем интересного?

– Не как все. Вина не пил, деньгами не швырялся, хотя мог себе позволить, имение у него большое, четыре сотни душ. И интересовался войной обстоятельно. Тактику французов изучал, вооружением их очень интересовался, знал, к примеру, какие пушки в каких частях используются, где отливают, каков калибр их ядер. Как-то пару лет назад даже спор у нас за картами вышел. Левин утверждал, что иметь в войсках разные калибры в разных частях – это затея дурная. Представьте, он подсчитал, оказалось, в нашей армии используются ружья двадцати восьми калибров! Он даже рапорт подал на высочайшее имя! Описал все проблемы интендантских служб из-за поставок разных пуль на такое количество стволов, и, представьте, с весны сего года в полки стали поставлять пулелейки! Каково? Теперь солдаты сами себе отливают пули, интендантская служба поставляет лишь свинец и порох!

«Вот и ружья, – подумал Извольский. – Занятный майор, жаль, что с ним теперь уже не поговорить».

– А с теми господами, что были у вас прошлым вечером, Валевич не конфликтовал?

– Да боже упаси, граф. Были все свои, боевые товарищи и старые друзья. Играли в штосс[1], ну-у-у, немного выпили, как водится… Словом, ничего необычного… Уже утром, как рассвело, Михаил удалился к себе, был весел и… немного пьян, конечно. – Подполковник грустно улыбнулся.

– Он не говорил, куда собирается утром?

– Да в том-то и дело, что никуда не собирался! Я был уверен, что ротмистр удалился к себе, он желал выспаться, потому как вечером был приглашен к Белецким в Гатчину.

Карета остановилась. Извольский выглянул в окно.

– Мы приехали, граф. – Бальмен кивнул, указывая на бледно-желтый четырехэтажный особняк, спрятавшийся в тени огромных лип. Комнаты Валевича располагались на втором этаже, прямо под комнатами, которые занимал подполковник. В дверях их встретил денщик Валевича, он принял кивер и ташку Бальмена, Извольский заметил, что руки старого солдата трясутся.