Книга Всегда подавать холодным, страница 8 – Макс Гаврилов

– Так, ваше сиятельство, я думал, до выяснения…

– Вы, Иван Артамонович, такими решениями отворотите людей от полиции. Кучеры, дворники, булочники, даже прачки с горничными не должны испытывать перед полицейским приставом страха. Иначе в другой раз этот Сенька, увидев, как чинится непорядок или злодейство, проедет мимо, а нам с вами дознаться после о виновных еще затруднительнее будет. А посему, – Извольский сделал паузу и посмотрел Выхину прямо в глаза, – вы не просто его тотчас же выпустите из холодной, но еще и извинитесь за это недоразумение. И сделаете это при мне.

Выхин сверкнул глазами, но тут же взял себя в руки.

– Слушаюсь, ваше сиятельство!

«Вот и нажил себе врага», – пронеслось в голове. Граф усмехнулся и углубился в опросные листы и докладную записку доктора. Выходило, что ротмистр убит одним точным ударом в печень. Рана колотая, предположительно нанесена ножом с плоским широким лезвием. Или саблей? Гусар свою саблю выхватить не успел, она обнаружена тут же, при нем. Значит, не поединок. Более того, все произошло неожиданно для гусара. Также на убитом обнаружены два перстня и деньги, стало быть, не грабили. Тело лежало в мертвецкой, конечно, нужно сходить посмотреть, может, еще что обнаружится.

Извольский видел много смертей. И мгновенных, неожиданных, как выстрел в рассветном лесу, и долгих, мучительных, когда человека медленно покидают жизненные соки, он угасает, кривя от боли искусанные губы, пока наконец не разольется по белому бескровному лицу выражение покоя. Но то была война. Пора, когда привыкаешь видеть смерть, муки и кровь. Другое дело мирный Петербург. Лик смерти здесь диссонировал со стуком колес экипажей по мостовой, колокольным звоном церквей, криками лоточников, продающих пышки. И идти в мертвецкую Извольскому совсем не хотелось. Дверь открылась, и Выхин, как-то сразу потускневший и неуверенный, ввел в кабинет задержанного. Сенька оказался крепким мужиком среднего роста, лет тридцати пяти. Всю щеку и часть лба пересекал старый, зарубцевавшийся шрам. Недоверчивый взгляд серых глаз уставился в Извольского из-под светлых волос. Граф кивнул Выхину, и тот, переминаясь с ноги на ногу, выдавил:

– Ну, Арсений… Ты на меня зла не держи… Сам понимаешь…

– Да что вы, ваше благородие? Неужто мы не разумеем? Отдохнул маленько…

Извольский встал:

– От лица Управы благочиния Санкт-Петербурга позвольте выразить вам нашу глубочайшую благодарность! И примите мои извинения за чрезмерное усердие подчиненных! Вы свободны.

Сенька, казалось, ничуть не удивился. Только бросил на Извольского быстрый взгляд, улыбнулся краешками пересохших губ и понимающе кивнул. Тем не менее он стоял перед графом как вкопанный, видимо, не совсем понимая перемену. Верить в происходящее он начал только после того, как Выхин открыл перед ним дверь и выпроводил из кабинета.

– Ваше сиятельство, там из Ахтырского полка подполковник прибыл. Доктор его повел в мертвецкую, ротмистра предъявить.

Извольский тяжело вздохнул и поднялся, застегивая сюртук. Может, оно и к лучшему.

К петербургской погоде привыкнуть было непросто. Небо, еще час назад залитое солнечным светом, заполнилось белыми кустистыми облаками. Извольский и подполковник Бальмен сидели в закрытой карете и молчали. Каждый был погружен в свои мысли. Через отворенные окна поначалу лицо обдувал теплый ветерок, но вот они пересекли Сергиевскую улицу, затем набережную Фонтанки, и кучер свернул на Дворцовую набережную. Ветер стал свежим, Извольский прикрыл глаза и полной грудью вдохнул сырой воздух. Персона убитого была выяснена. Валевич Михаил Александрович, от роду тридцати двух лет, холост, владеет имением на Орловщине, в полку служит более десяти лет. Большего в Управе от Бальмена узнать не удалось: подполковник оказался человеком импульсивным и вид мертвого тела боевого товарища его совершенно выбил из колеи. Извольский решил, что сподручнее будет беседовать с Владимиром Ивановичем, как представился подполковник, вне стен Управы. Поэтому и везла их сейчас карета на квартиру Валевича, в доходный дом Кривоносова. Можно было, конечно, поехать и одному, но граф решил, что разговорить Бальмена по дороге будет проще. Год войны всегда расскажет о человеке лучше, чем двадцать лет мирной жизни, Извольский знал это наверняка, оставалось только сделать так, чтобы подполковник захотел поделиться с ним подробностями. Именно в них и могли скрываться ответы. Разговор явно не задавался, подполковник был сначала погружен в свои мысли, а после сделался раздражительным. Извольский вынужден был подбирать вопросы с особой тщательностью, что еще более выводило Бальмена из себя.