Книга Физрук: на своей волне 3, страница 34 – Валерий Гуров

— А никак нельзя, чтобы тебе замену сделали? — уточнил я. — Тут, Кирилл, дело одно выскочило. Помощь нужна, а в долгу, сам знаешь, не останусь.

Он сразу посерьёзнел:

— Что делать, Владимир Петрович?

Я коротко объяснил задачу. После паузы Кирилл присвистнул:

— Владимир Петрович, вы, конечно, с этой собакой конкретно так вляпались… А куда её потом девать, как я её у тренера заберу? У меня так-то у мамки аллергия на собачью шерсть…

— Мамку твою мы беспокоить не будем. Потом подойдёшь по адресу, который я тебе говорил, — уточнил я. — Под ковриком найдёшь ключ от хаты. Дверь откроешь, собаку внутрь запустишь, закроешь дверь, а ключ сунешь обратно под коврик. Всё просто. Понял?

— Отлично понял, Владимир Петрович, — сказал он уверенно. — Только номер тренера вашей… собаки скиньте, ну на всякий случай.

— Сейчас отправлю, молодой, — ответил я. — И ещё… в коридоре, на тумбочке, в вазочке лежат бабки. Считай это премией за оперативное выполнение задания.

— Спасибо, Владимир Петрович! Уже лечу. Я вас не подведу! — пообещал Кирилл.

Связь оборвалась, и я с облегчением выдохнул.

Так, можно считать, что один вопрос закрыт. Теперь оставалось только доставить Соню домой и наконец-то завершить этот безумный день.

Соня, едва мы тронулись, начала говорить быстро, сбивчиво, будто боялась замолчать. Наверное, тогда бы ей пришлось снова слушать собственные мысли? Хрен его знает, но она перескакивала с темы на тему, рассказывая, какой трудовик подлец, как он её обманывал, как «всё это» было ошибкой.

Я смотрел на дорогу, но иногда бросал короткие взгляды в зеркало заднего вида — на отражение лица завуча. Там всё было написано без слов. На лице запечатлелась обида и какой-то глупый стыд, что вообще поверила этому мутному типу.

Я слушал ровно столько, сколько позволяла вежливость. Но когда понял, что рискую сегодня превратиться в подушку для слёз, решил поставить точку.

— Соня, — перебил я. — Смотри, ты, конечно, с этим товарищем конкретно так опростоволосилась, спору нет. Но ты же сама сейчас говоришь, что надо его забыть и вычеркнуть из жизни. Так вот — бери и вычёркивай. Убирай слёзы, сопли и вот эти вопли о несчастной любви. Сделала выводы, и пошла дальше.

Завуч замолчала. Потом коротко кивнула и выдохнула так, будто сбросила мешок с плеч.

— Ты прав. Слишком много чести для такого козла, как он, — выпалила она.

— Во, другое дело!

— Я, кстати, надеюсь, что он скоро из школы свалит окончательно, — добавила Соня, нервно ёрзая на кожаном сиденье. — Он сам мне говорил, что работа в школе для него как каторга.

— Ну, — протянул я, — значит, недолго осталось.

Она чуть улыбнулась. И продолжила дальше тарахтеть. Я быстро смекнул, что Соня попросту изменила стратегию: если поначалу она жаловалась на свою нелёгкую, то теперь перешла в наступление — поливала трудовика грязью.

Я для себя решил так: раз уж тема неизбежна, то стоит выжать из неё пользу. Пусть говорит — может, расскажет что-нибудь дельное.

То, что трудовик никакой не педагог, а случайный пассажир, я понял давно. Этот фрукт не любил детей, не вкладывался в них. И вообще вёл себя как человек, которому школа нужна не ради миссии, а ради какой-то выгоды.

А значит, в его истории была подоплёка.

— Слушай, Сонь, — я покосился на неё в зеркало заднего вида, — как я понимаю, этот крендель недавно устроился в школу?