Книга Жена Альфы, страница 70 – Клара Моррис

Он не кричал. Он говорил тихо, но с такой чудовищной, неоспоримой уверенностью, что от его слов стало физически холодно. Это было не признание в чувствах. Это было заявление о праве собственности на уровне, более глубоком, чем феромоны, чем деторождение, чем что-либо рациональное. Но в самый разгар этого противостояния меня осенило. Ярость ушла, сменившись леденящим озарением. Я смотрела на него — на этого молодого, яростного, одержимого контролем мужчину — и сравнивала с тем Виктором из будущего. С тем холодным, расчётливым патриархом, который видел во мне лишь неудачный брак, несостоявшуюся мать, омегу-инвалида, не способную ни принять альфу, ни дать наследника. Он никогда не говорил этого вслух, но это витало в каждом его взгляде, в каждом жесте отстранения.

А этот… этот Виктор, который только что заявил, что я его, несмотря ни на что… Он ни разу не упрекнул меня. Ни в хрупкости. Ни в том, что я не выдержала его в прошлом. Ни в том, что, по словам травницы, моё тело — «камень», а не «плодородная почва». Он злился на ситуацию, на загадку, на пророчество. Но не на мою неспособность дать ему ребёнка.

Это было поразительно. И пугающе. Потому что это значило, что его одержимость мной была о чём-то ином. Не о функции. Не об исполнении долга. О чём-то более личном, более иррациональном и, возможно, более опасном.

Я отступила на шаг, внезапно ослабев.

— Ты… — начала я, но слова застряли.

— Я сказал всё, что должен был, — оборвал он, его гнев ещё не угас, но в нём появилась тень усталости. — Травница уедет. Её бред никто не услышит. А ты… ты останешься здесь. И будешь жить с тем фактом, что принадлежишь мне. Прими это. Сопротивляйся, если хочешь. Но это ничего не изменит.

Он развернулсяи вышел, хлопнув дверью с такой силой, что задребезжали стёкла в окнах.

Я осталась одна в комнате, всё ещё пропахшей травами. Его слова «ты моя» висели в воздухе, тяжёлые и неотвратимые. Но в голове у меня звучало другое. «Он не упрекнул меня. Ни разу.»

Взрослый Виктор видел бы в словах травницы лишь подтверждение моей ущербности и ещё одну причину для холодного презрения. Этот Виктор видел в них лишь помеху своим планам и оскорбление своей воле. Но не мою вину.

Разница была колоссальной. И она означала, что я имею дело не с тем бездушным мужем из будущего, а с кем-то гораздо более сложным, непредсказуемым и… чья привязанность, сколь бы уродливой и собственнической она ни была, оказалась прочнее, чем я могла предположить. Он хотел меня не за функцию. Он хотел меня несмотря ни на что.

И от этой мысли стало одновременно страшнее и… странно спокойнее. Я была в ловушке. Но это была ловушка иного рода. И я начинала понимать, что правила в ней диктует не пророчество, не политика, а слепая, яростная воля одного человека. И эта воля, против всех ожиданий, оказалась сильнее его же собственного будущего презрения.

Гнев Виктора не испарился. Он висел в особняке тяжёлым, грозовым облаком ещё два дня. Со мной не говорили. Еду приносила молчаливая Марфа, глаза которой теперь выражали не суеверный страх, а что-то вроде жалости. Охрана у двери стала ещё плотнее.

Я пыталась осмыслить его слова. «Ты моя». Не как функция. Как собственность на уровне, который я не могла постичь. Это не было любовью. Это было присвоением души, и от этого было ещё страшнее, чем от физического насилия.