Книга Грим, страница 109 – Анастасия Худякова

Ульф теперь не прятал своей улыбки и подступил чуть ближе.

– Ты считаешь меня злодеем?

– Разумеется. Любое действие, лишающее кого-то жизни, – зло.

Роман почувствовал себя осужденным, а перед ним сейчас стоял его главный судья.

– Но ты не задал главного вопроса. Любое ли зло разрушительно? Ты убивал ничтожных людей. Твое зло заплатит свою цену. Но спроси себя, было бы лучше твоему миру, оставь ты в живых того, кто уничтожил бы не одну невинную жизнь или сознание? Это вечные вопросы бытия, и, как сама жизнь, они не имеют однозначного ответа и никогда его не получат. Всегда будут те, кто возвысит тебя в ранг героя, и те, кто без пререканий заклеймит позором. Ты всегда будешь находиться между добром и злом, что бы ни делал, и этого не избежать. Но важно вот что: будут ли мои действия разрушительны, или они помогут создать лучший мир?

– Ты сказал, что долго размышлял. Какой же вывод ты сделал?

– Я еще не решил. Когда я сделаю это, я уйду.

– Ну, в этом я могу тебе помочь. – Выпрямив спину, Роман достал еще одну сигарету, не сводя глаз с Ульфа, который начал мрачнеть, наблюдая за его действиями и слушая резкие слова. Затянувшись и слегка успокоив дрожь, он продолжил. – Я ужасный, безнадежный, остекленевший человек. Я не умею чувствовать, не умею любить, не умею радоваться. Я убивал тех людей потому, что это приносило мне некоторую долю облегчения и вызывало какие-то чувства. Не скажу, что целиком приятные, но хоть какие-то. Это лучше, чем ничего. Мне приятно было думать, что эти сукины дети мертвы из-за меня, каждый из них этого заслуживал. Раскаиваюсь ли я? Нет. Поступил бы иначе? Ни за что. Вот он, твой вывод. Я сделал то, что считал правильным, и ни капли об этом не жалею. Ты сказал, что не приемлешь ложь. И вот она, моя правда. Я тоже не терплю лжи. Пусть я заплачу за свое зло, но сделаю это с улыбкой, зная, что каждый из тех мерзких, убогих лжецов и лицемеров заплатил сполна.

Еще прежде, чем он окончил последнюю фразу, Ульф оказался рядом, преодолев всю площадку в несколько шагов. Он больше не улыбался. Его нарастающий гнев доставил Роману удовольствие. Ему давно хотелось взять самый большой камень и запустить прямо в центр этой спокойной заводи так, чтобы она еще долго шла волнами, а вся зелень на поверхности утонула, смытая ими. Ульф выхватил сигарету из его пальцев прежде, чем он поднес ее ко рту в четвертый раз. Роман отвернулся и подошел к краю ограждения. Горизонт и дальние холмы исчезли совсем, а долина внизу и дорога потемнели, как будто впитали спускающуюся с гор влагу. Роман стоял у пролета между двух колонн, уходящих в пустоту над ним, и смотрел на одну из каменных ваз. Трещины на ее шершавой поверхности напоминали высохшие вены на потрескавшейся, обветренной коже. Плечом он почувствовал тепло. Мышцы дернулись, как будто захваченные врасплох внезапной слабой судорогой, но с места он не сдвинулся. Голос где-то над правым ухом произнес:

– Я мог бы уничтожить тебя. Мог бы разорвать на части, если бы очень захотел. Но цена будет непомерной, и ее платить я не готов.

Роман стоял там, на вершине каменного замка, не видимый никем, кроме человека, который на самом деле им не был, и тем, кого принято называть Богом. В последнего он никогда не верил. Но теперь, наблюдая за тем, как небо захватывает землю в плен подобно тому, как это делали его беснующиеся мысли с ним самим, или как поступал с его телом стоящий позади Грим, дыхание которого он чувствовал самым кончиком уха, ему захотелось поверить. Отчетливее, чем когда-либо, Роман почувствовал ноющую тяжесть от недостатка веры во что-то великое, что питало бы уставшие тело и душу тогда, когда ни работа, ни искусство, ни случайные люди не были на это способны. Ему даже захотелось развернуться и крикнуть, чтобы Ульф, кем бы он в конце концов ни был, убирался, пусть для него самого все сейчас же закончилось бы.