Книга Тень Гидеона. И вечно будет ночь, страница 48 – Люсия Веденская

Просто исчез в темноте коридора, оставив ее одну — среди витражей, мрамора и тишины, которая больше не была пустотой.

Аделин осталась сидеть на алтаре.

Она не пошевелилась.

Она знала: он сказал правду.

Скоро. Очень скоро.

Аделин осталась одна — в тишине, тяжелой, как древний камень под ее ладонью. Пространство зала дышало с ней в унисон: витражи дрожали под ветром, как пульс на виске, потолок уходил ввысь, теряясь во мраке. Все было неподвижно, и все было живым. Место силы. И теперь — ее место.

Она обвела взглядом каменный алтарь, массивный, гладкий, будто веками отполированный прикосновениями чужих ладоней. Когда-то, совсем недавно, она стояла здесь чужой. Маленькой. Ошеломленной. Едва осмеливаясь поднять глаза на того, кто вел ее сюда. А теперь… теперь все изменилось.

Ее не трясло от страха. Руки не дрожали. Мысли не метались в панике. Было только ощущение — глубокое, бездонное, как сама ночь: она больше не сопротивляется. Не просит у себя прощения. Не ищет оправданий.

Пустота, которую она столько времени носила в груди, больше не жгла. Она не зияла болью. Она стала чем-то иным — плотным, текучим, настойчивым. Жаждой. Желанием, которое не имело формы, но обладало тягой. Как черная звезда в груди, влекущая все к себе.

Она поднялась и склонилась к алтарю. Провела пальцами по его краю, шершавому от времени. Камень был холодным, как надгробье, и в этом была какая-то странная, невыразимая близость. Здесь не страшно умереть. Здесь — почти спокойно быть тем, кем становишься.

Сердце билось медленно, глухо, будто глушеное под слоями воды. Дыхание стало ровным, неспешным. Каждая клетка тела будто знала: скоро все изменится. Еще не сейчас. Но очень скоро. Сама материя внутри нее напряжена в ожидании, как натянутая струна. В ней не было страха. Только знание.

Знание и предвкушение.

Она стояла перед алтарем долго,не шевелясь, словно ожидала знака. Но знак уже был — в ней самой.

Аделин медленно стянула перчатку. Ладонь казалась бледной, почти прозрачной в свете витражей. Она вытащила из складки платья тонкий серебряный кулон на темной цепочке. Его гладкая поверхность была поцарапана — временем, детскими пальцами, долгими годами, в которые он был частью ее, как кожа, как дыхание.

Она носила его с самого детства. Мать говорила, что он оберегает. Что в нем — память, корни, все хорошее, что у нее есть. Когда-то Аделин верила. Теперь — нет.

Она сжала кулон в кулаке, будто прощалась с голосами из прошлого. Затем, без колебаний, взяла с одной из полок комнаты кинжал — тот, с которого решила все начать. И, не отводя взгляда от алтаря, провела острием по коже.

Кровь выступила мгновенно — алая, горячая, как первое дыхание. Она не вздрогнула.

Пальцы оставили на холодном камне след. Живой, теплый, почти торжественный. Кровь стекала медленно, впитываясь в пористую поверхность, будто алтарь пил ее молча, без спроса. Аделин опустила в это пятно кулон. Тот лег в него, как зерно в землю. Навсегда.

Это был не жест боли. Не крик. Не отчаяние.

Это был обряд. Простой и личный.

Она больше не была той, кто пришел в этот замок с чемоданом, полным книжных иллюзий. Та девочка исчезла. Осталась женщина, готовая на сделку. На вечность. На кровь.

Тихий гул витражей отдавался в костях. Свет, преломляясь в цветных стеклах, полз по каменному полу, замирал на стенах — и вдруг заиграл, будто ожив. Аделин подняла взгляд.