Книга Кондитерша с морковкиных выселок. Книга 2, страница 12 – Ната Лакомка

– Слушается дело Дуранте Азинелли, – важно сказал судья. – Обвинитель, вчера мы слушали показания свидетелей, сегодня кратко огласите обвинение.

От стола, стоявшего напротив стола Марини, подошёл человек в такой же накидке, как у адвоката, только в красной шапочке, а не в чёрной.

– Синьор судья! Синьоры присутствующие! – начал «красная шапочка» с полупоклоном в сторону судьи.

– И синьорины! – крикнули басом из зала, и народ жизнерадостно покатился со смеху.

Судья благодушно хохотнул, обвинитель, которого перебили, покривился, а на лице Марино не появилось и тени улыбки. Как и на лице обвиняемого.

Я пристроилась у стены, то и дело поднимаясь на цыпочки, чтобы лучше видеть.

Мне впервые предстояло присутствовать на средневековом суде, и впервые я должна была увидеть Марино Марини в деле. До этого я как-то всё время забывала, что его работа – это не только мои контракты и переговоры с Занхой.

– Увидите, Марини раскатает Обелини, как колесо коровью лепёшку, – негромко сказал мужчина рядом со мной своему соседу.

– Не в этот раз, – возразил сосед. – Доказательства против обвиняемого, свидетели всё видели, да он и сам признал вину.

– Спорим на двадцать сольдо?

– По рукам!

Мужчины обменялись рукопожатием.

Судя по шепотку в зале, многие заключали пари. Похоже, маэстро Зино был прав – каждое судебное заседание с участием адвоката Марино Марини само по себе было представлением.

Речь обвинителя заняла минут двадцать. Было видно, что он очень старался и заучил её наизусть – делал выверенные драматические паузы, как хороший актёр то повышал голос, то говорил чуть ли не трагическим шёпотом. А уж какие жесты!.. Какая мимика!.. Когда он горячо и с экспрессией обличал подсудимого в убийстве слабой женщины, с которой тот прожил тридцать лет, у меня мурашки по спине пробежали. Вот бы такого актёра в наш школьный драматический театр…

Тут я мысленно одёрнула себя. Вообще-то, серьёзные дела решаются, да и у меня проблемы посерьёзнее, чем драмтеатр, в который я могу никогда не попасть, если синьор Банья-Ковалло примется за дело с таким же рвением, как синьор Обелини.

По речи обвинителя выходило, что средь бела дня, когда убийца починял изгородь, к нему подошла жена и заговорила, и тут на глазах у соседей синьор Азинелли толкнул синьору Азинелли, в девичестве синьорину Пуччи, отчего она упала, ударилась затылком о камень и сразу умерла.

– Несмотря на смягчающие обстоятельства в виде признания вины, – закончил своё эффектное выступление обвинитель, – я, как представитель семьи Пуччи требую для убийцы самого справедливогонаказания. Как говорит Писание – око за око, зуб за зуб, руку за руку, ногу за ногу! А я добавлю ещё – жизнь за жизнь! Ибо это и называется справедливостью!

По окончании речи многие прослезились, некоторые даже поаплодировали, а две дамы возле стены заплакали, заламывая руки, и умоляя судью о справедливом возмездии – то есть о виселице.

– Сестра и мать карги, – вполголоса сказал стоявший возле меня мужчина своему соседу. – Прямо убиваются.

– Обелини уже выиграл, – ухмыльнулся тот. – Так что двадцать сольдо мои.

Закончив речь, обвинитель раскланялся на все стороны и удалился гордой походкой к своему столу.

Я посмотрела на убийцу. Тщедушный, заморенный жизнью мужичонка. Толкнул жену. Она упала. Вряд ли он хотел ее убивать. Судя по лицу, он уже смирился с казнью и просто ждал конца этому балагану. А то, что тут устроили настоящий балаган – у меня сомнений не было. Марино Марини правильно говорил, что женщине не надо соваться в суд. Стоило только представить, что я вот так же могу сидеть на скамеечке, в кандалах, а вокруг будет толпа зевак, и все будут хихикать, хлопать в ладоши и биться об заклад – признают меня ведьмой или убийцей, или нет… А если ещё и пытать будут на потеху толпе…