Книга Подарок для Императора, страница 197 – Алиша Михайлова

Рядом с ними мадам Орлетта отрабатывает серию ударов по маленькой груше, подвешенной на уровне головы. Каждое её движение отточено, как линия в дорогом платье. Удар, отскок, шаг в сторону, ещё удар — всё это похоже на странный, гипнотический танец. Она не просто бьёт. Она вышивает. Я как-то поинтересовалась, зачем ей это. Она ответила, что в её возрасте важно поддерживать тонус и гибкость ума. А потом добавила, снизив голос до конспиративного шёпота:

«И, дорогая, пару дней назад я лично отправила в нокаут наглого поставщика тканей, который пытался всучить мне подделку под венецианский бархат. Одним ударом. В солнечное сплетение. Он теперь прекрасно усвоил, что вульгарный обман в моём присутствии — дурной тон. И вреден для здоровья.».

С тех пор я смотрю на неё с большим уважением. И немного с опаской. Теперь, передавая ей на утверждение эскизы формы для гвардии, я невольно прикрываю солнечное сплетение.

А Лира... Лира атакует свою грушу с тихой, свирепой яростью,которую я в ней раньше и не подозревала. Бьёт, как будто выбивает из подушки годы «да, ваше величество», «сейчас принесу», «простите, я не хотела».

Каждый её удар — отвоёванный кусок территории самой у себя внутри. Смотрю на неё и чувствую странную, почти родительскую гордость. Будто вырастила не ученицу, а младшую сестрёнку, которая внезапно выросла, показала клыки и теперь готова порвать глотку любому, кто тронет её стаю. Она даже не смотрит в мою сторону, полностью погружена в процесс. Знаю, что после тренировки подойдёт и спросит коротко: «Норм?». И я отвечу: «Лучше, чем вчера». И она кивнет, и в её глазах будет та самая, твёрдая уверенность, которую не купишь ни за какие деньги и не получишь в подарок. Её можно только выбить. Из себя. По капле.

— Стоп! — командую, и гул стихает, переходя в тяжёлый грохот двадцати разных дыханий. — Всем хватит. Завтра больше. Сегодня — учитесь дышать. Просто дышите. И запомните этот вкус. Вкус своей силы. Он горький. Пахнет железом и солью. Это — самый честный вкус на свете. Вкус пота, а не слёз.

Я стою посреди зала, слушая, как этот гул постепенно рассасывается, сменяясь шёпотом, сдержанным смехом, скрипом деревянного пола под уходящими ногами. Воздух постепенно очищается, становится прозрачнее.

Чувствую, как усталость, хорошая, честная, медленно разливается по мышцам, сменяя адреналин. Раздаю последние кивки, похлопываю по плечу девчонку-конюха, которая сегодня впервые не смотрела в пол, а смотрела прямо в глаза груше, и, кажется, увидела там своё отражение. И оно ей понравилось. Подхожу к окну, открываю тяжёлую ставню. Вечерний воздух, свежий и холодный, врывается внутрь, смешиваясь с запахом пота, надежды и слегка подгоревшей лепёшки, кто-то, видимо, забыл её в углу. Пора.

Сначала в душ. В наши покои. Слово «наши» всё ещё резало слух непривычной, тёплой сладостью, но это была правда. Его ледяная роскошь здесь причудливо смешалась с моим спартанским беспорядком. На резном стуле мирно соседствовали его вышитый халат и мои мятые тренировочные штаны. В углу, возле огромного камина (который он, к моему вечному удивлению, теперь регулярно топил), стояла моя верная груша — наш самый странный и дорогой общий трофей.

На столе стояли рядышком два немыслимых артефакта: фарфоровый заяц с отбитыми ушами и деревянныйединорог с кривым рогом. Два уродца. Два талисмана, каждый, отголосок другой жизни, другой боли. Один — хрупкое эхо детства, бережно хранимая память о доме. Другой — призрак мальчишки, спрятанного под маской льда. Теперь они стояли здесь бок о бок, на одном столе, в одном свете. И эта близость, этот молчаливый диалог между черепком и деревом, казалась самым невероятным чудом из всех, что случились со мной. Они, как и мы, были сломаны, нелепы и абсолютно не подходили друг другу. И оттого подходили идеально. Наш маленький, частный музей абсурда, собравший разрозненные осколки двух миров в одну причудливую, но целую картину.